Из дальних лет. Воспоминания. Том третий

НАТАЛЬЯ АЛЕКСАНДРОВНА ГЕРЦЕН — НАТАЛЬЕ АЛЕКСЕЕВНЕ ТУЧКОВОЙ

«Видишь, как это случилось (если интересует, прочти, а если нет — пропусти). Я приехала с визитом к Луизе Ивановне, которая нанимает здесь чудеснейший парк; воздух, трава, природа, — словом, все противоположное тому, что в Париже, очаровало меня так, что я не могла воротиться в него, взяла эту комнатку, переночевала и живу в ней; ко всем прелестям приятное расстояние от родственников, которое не мешает, однако, отправлять у них обед и пр.

Со мной Саша и Наташа; Александр переехал к нам. A Monte Mario, Natalie, французы заняли…^{45} О Spini ни слуху ни духу. Холера здесь свирепствует; жена Рейхеля приехала к Луизе Ивановне в гости, занемогла у нее и через неделю умерла в страшных мучениях. Тургенев собирался в Пиренеи; перед отъездом переехал к нам и занемог, но теперь вне всякой опасности и почти выздоровел; к сожалению, ни ты, ни холера не сблизили нас; остальные все, слава богу, живы и здоровы и кланяться не приказали.

Чувствую себя свежо, ярко и юно, мой друг, не знаю, чего бы особенно недоставало для полноты моего существованья; для удобства многого недостает, тысячу раз удобнее было бы мне склонить голову на твое плечо, — как, помнишь, в ту ночь в неудобном дилижансе? — чем утонуть в пуху; тысячу раз удобнее было бы, если б вообще перестроилось многое на свете, и было бы удобнее, моя Consuela, посмотреть в твои глаза, вместо того чтоб скрипеть пером на бумаге. До сих пор я не называла Огарева; это оттого, что когда я говорю с тобой, так думаю, что и с ним. Так дайте же обнять вас обоих крепко, крепко. А отчего же вы не напишете нам ни слова так долго? Это нехорошо.

Не могу не передать тебе приятное чувство, которое я испытала вчера: была ужасная гроза, дождь лил как из ведра, Александр был в Париже, дети шагах в ста, одна Наташа спала в моей комнате; ну, кто спит, тот тоже не ближе ста шагов от нас, и так я была совершенно одна; это не часто случается мне; это было бесконечно приятно. Я сидела долго-долго у открытого окна; когда я одна — я ничего не боюсь. Я как-то дышала полнее и шире оттого, что ни милое, ни постылое прикосновение не мешало мне. Из этого не значит, что милая помеха неприятна, никогда, совсем нет!

Обними за меня Hélène, прижми покрепче к груди.

Твоя Natalie».