Избранные статьи

А если уж мы соглашаемся на ясность, то только на ясность воодушевляющую и освобождающую. Нам хочется думать, что где ясность, там уже какой-то ответ, какая-то разгадка и, значит, какая-то надежда; мы привыкли думать, что если свет, то всегда в конце тоннеля, а не в тупике. Но гаспаровская ясность – это ясность безысходности, а не окрыляющего инсайта: «Я всю жизнь прятался в науку не от хорошей жизни, а старался забывать все, что кроме нее: и хорошее, и плохое. Рахманинов говорил: я на 15 % человек, а на 85 % музыкант – я тоже. Было время, когда наука во мне съежилась, а человечность не расширилась, получился вакуум, очень болезненный».

Но мы согласились бы и на ясность отчаяния, если бы она служила нашему самоутверждению, подтверждала нашу исключительность. А гаспаровская безысходная простота с самоутверждением несовместима так же, как с окрыляющими прозрениями и с теплотой близости: «В начале письма я написал: плакать хочется; нет, неправда, не хочется, глаза сухие и ум сухой. Иногда бывает, что хочется, чтобы меня пожалели, послушали, по головке погладили. Но тут же вспоминаешь: нечего, другим живется еще того похуже: ступай лучше сам жалеть других».

Память о том, что другим хуже, чем тебе, – вот самый глубокий источник гаспаровской ясности – и самый, наверное, недоступный для нас.

ноябрь 2008

«История болезни» Ирины Ясиной

«История болезни», опубликованная в «Знамени», произвела сильное впечатление – люди говорят о том, как читали не отрываясь всю ночь, как, прочитав сами, сразу же начинали читать вслух тому, кто был рядом. Ясина пишет четко, дельно, напрямую идет к сути дела. Эти же прямота и решительность все время видны и в самой описываемой жизни. Хотя в «Истории» рассказано и о бегстве от реальности, и о депрессиях, и о надеждах на сомнительных целителей – о вещах, почти неизбежных при внезапных тяжелых болезнях, – но здесь нет бесконечных сомнений, нет двойных мыслей и чувств. Если что-то решено, то решено раз и навсегда; если что-то понято, то это понимание уже не вытеснят заново никакие надежды и страхи. Но мужество и решительность тяжелобольному человеку необходимы; они встречаются нередко. А вот какая у автора «Истории» есть действительно редчайшая черта – это стремление найти людей в таком же положении, чтобы что-то вместе с ними сделать или хотя бы чему-то у них научиться. У Ирины Ясиной есть какая-то уникальная в наших условиях способность к солидарности; она умеет говорить о себе и других инвалидах «мы» – и за это «мы» отвечать.

Солидарность – это совсем не то же самое, что взаимопомощь, когда свои помогают своим же; и совсем не то же самое, что благотворительность, когда людям в плохом положении помогают люди в сравнительно хорошем или просто в ином положении. Солидарность – это когда люди, ничем не связанные, но находящиеся в одинаковом положении, страдающие от похожих бед, объединяются для совместных действий. Взаимопомощь и благотворительность у нас так или иначе имеются; а вот с солидарностью дело плохо.

Ясина пишет: «Удивительно было для меня то, что ни в одном из разговоров с пациентами реабилитационного центра не всплыла тема совместных действий. Ребят, конечно, можно понять, особенно если они из маленьких городов. Но вот кого я напрочь отказываюсь понимать – родителей и друзей. Когда-то в Нью-Йорке, включив в воскресный день телевизор, я увидела большую и очень красочную демонстрацию в Центральном парке. Демонстрантов, наверно, было тысячи три. Попадались люди на колясках, но большинство весело шло на своих двоих. С детьми и воздушными шариками. Это был марш паркинсоников, так объяснили мне по телевизору. Больные болезнью Паркинсона добивались, с моей точки зрения, сущей мелочи. Кажется, оплаты какого-то нового лекарства за счет медицинской страховки. Паркинсоников среди идущих по весеннему городу было явное меньшинство. Большую часть демонстрантов составляли их друзья и родственники. Вопрос. Почему у нас это невозможно? Мы что, равнодушны к своим близким? Почему на митинг за инклюзивное образование приходит десяток активистов, несколько студентов, читающих мой ЖЖ, и всего двое родителей детей-инвалидов? Так вот, в моем реабилитационном центре собираются обычные молодые ребята, у которых даже мысли нет, что бороться за свои права удобнее и эффективнее всем вместе».

Сама Ясина в таких совместных действиях и участвует, и пытается их организовывать. Даже прямой и четкий способ ее письма, когда все говорится четко и по порядку, когда шаг за шагом фиксируются и физические ухудшения, и внутренние перемены, – даже этот способ письма не просто отражает ее характер, а еще и делает ее текст готовой схемой для сравнения с чужим опытом – «у меня в такой-то момент было так, а как было у тебя?».