JFK. Президент Кеннеди. Заговор в Далласе

Хрущеву запомнилась последняя, неформальная встреча с Кеннеди на приеме или в театре в Вене: «Кеннеди был очень мрачен. Не только озабочен, но и мрачен. Когда я смотрел на его лицо, он у меня вызывал сочувствие, сожаление. Я хотел, чтобы мы расстались с другим настроением, но помочь ему ничем не мог. Политика неумолима, а наше классовое положение не дало возможности, несмотря на усилия с моей стороны, прийти к соглашению. Как политик я это понимал, а как человек сочувствовал Кеннеди. Он был разочарован, а его внутренние противники в США, особенно агрессивно настроенные деятели, получили удовлетворение: «Вот, ты надеялся, что сможешь при встрече с Хрущевым добиться каких-то соглашений, а теперь сам убедился, что мы были правы, проводя политику с позиции силы. У нас и выхода другого не было, потому что коммунисты признают только силу, а иного языка не понимают. Ты хотел с ними разговаривать языком соглашений и в ответ получил щелчок по носу, возвращаешься опозоренным. Объявил всем, что едешь с уверенностью найти возможность договориться, а вернулся к разбитому корыту, приехал ни с чем. Следовательно, наша политика была правильной, а ты заблуждался».

Примерно так я представлял себе переживания президента и сочувствовал ему, но вида не подавал. А сочувствовал ему, потому что не создавалось предпосылок к лучшему, и мы опять отбрасывались назад, возможно, к еще большему обострению, к продолжению холодной войны. За это мы должны были платить, потому что опять начиналась гонка вооружений. Потребуются еще большие ассигнования средств на оружие. Сначала в США. Это заставит нас последовать за ними. Такие события нам известны, они обременяют бюджет и снижают экономический потенциал гражданской жизни. Это-то меня, главным образом, и заставляло сочувствовать президенту, я понимал причины его огорчения: неудача его внешней политики отразится на наших бюджетах, а, следовательно, на жизненном уровне народов. Но я нагнетал обстановку не ради этого, а чтобы поставить президента в безвыходное положение, заставив его признать необходимость пойти нам навстречу, иначе будет возможность конфликта. Кеннеди же не захотел под нажимом пойти на соглашение. Мои призывы осознать реалистичность наших доводов повисли в воздухе. Мы оба остались на старых позициях».

В мемуарах советский лидер простодушно раскрыл свою дипломатическую тактику. Он опирался на обман и шантаж, а потом удивлялся, почему с ним не хотят заключать серьезных соглашений. Фактически Хрущев подтвердил правоту тех критиков Кеннеди справа, позицию которых он довольно неплохо изложил.

Как кажется, в мемуарах Хрущев дал более высокую оценку Кеннеди как личности и политику по сравнению с той реальной оценкой, которая сложилась у него в результате венской встречи. Всегда предпочитавший компромиссы прямому столкновению позиций, Кеннеди пытался найти компромисс и в американо-советских отношениях. Поэтому он и предлагал Хрущеву заключить договор о мирном существовании. Никита Сергеевич воспринял это как слабость и вдоволь поиздевался над американским президентом. Кеннеди же лишь убедился, что советский лидер пока не готов серьезно договаривать с Америкой, и понял, что встреча в Вене ему, Кеннеди, никаких дивидендов не принесет. Он не стал резко парировать хрущевские выпады, проявляя свою извечную дипломатичность и хорошее воспитание. Никита Сергеевич же уверовал, что новый американский президент – слабак и лох, которого обмануть ничего не стоит. Во всяком случае, о том, что заключение Хрущева насчет Кеннеди было примерно таким, косвенно свидетельствуют последовавшие после встречи в Вене действия советского вождя. Не прошло и двух с половиной месяцев, как Хрущев санкционировал возведение Берлинской стены, вызвав острый кризис в Берлине. А то, что американцы не ответили на нарушение Москвой Потсдамских соглашений решительными действиями, не попытались снести хотя бы часть стены и побоялись вступать в перестрелку с советскими танками, еще раз убедило Никиту Сергеевичу, что Кеннеди – гнилой либерал, на решительные, а тем более насильственные действия против Советского Союза не способный, поскольку боится мировой термоядерной войны и готов пойти на сохранение мира практически любой ценой. И за берлинским кризисом 1961 года последовала авантюра с отправкой на Кубу советских ракет, окончившаяся крупнейшим военно-дипломатическим поражением Советского Союза в холодной войне.

По всей вероятности, хрущевские мемуары отражают не только то впечатление от Кеннеди, которое сложилось в Вене, но и позднейшие впечатления от Карибского кризиса, когда Никита Сергеевич с опозданием понял, что Кеннеди – весьма серьезный человек и политик, которому палец в рот не клади. А признания в искренних симпатиях к покойному американскому президенту могли появиться под влиянием трагедии в Далласе, когда плохо говорить о Кеннеди в мире стало вообще как-то неприлично.

11Политика Кеннеди в странах третьего мира