Кавказский роман. Часть II. Восхождение

– Подожди, – сказал Гейдар и вышел из машины.

На углу разбитой площади под рваным целлофаном теплилась какая-то жизнь.

– Разреши, мне кое-что купить надо, – сказал он сопровождающему.

– Идите. Сбежать тут всё равно некуда.

Это действительно были торговые палатки, наскоро сколоченные из обломков досок, под которыми от сильного ветра укрывались женщины-торговки. Стараясь не глядеть в их оголодавшие и озлобленные войной лица, купили тёмный платок и юбку для Марины и палку колбасы подозрительно розового цвета и горку пресных лепёшек. Другого ничего не было.

– Надень прямо на брюки, – распорядился Гейдар, протягивая юбку Марине, – а платок на голову.

Опять тронулись в путь.

– Раньше бы сказали, едем по местам боевой славы, – произнесла Марина, нехотя жуя колбасу с жёсткой лепёшкой, – а теперь можно сказать, что едем по местам военного преступления, по-другому это не назовёшь. В голове не укладывается, что это территория бывшего Советского Союза, что это тот красавец Грозный, куда я ездила на экскурсию из Пятигорска летом 83 года. Кусок в горло не лезет. Я смотрела, как и вся наша интеллигентская публика, все новостные репортажи из Чечни. Страшно было и непонятно. Но то, что я увидела теперь, просто чудовищно. Мучает извечный русский вопрос: кто виноват и что делать?

– Виноваты все, – после небольшой паузы ответил Гейдар. – Безграмотное, амбициозное правительство, знания которого о Кавказе ограничивались школьной программой. Верхушка общества, занятая делёжкой богатств великой страны. Население, с любопытством взиравшее вначале на расстрел Белого дома в Москве, а затем на чеченскую войну. Кто в нашей стране вышел на улицы, кто протестовал против войны? Но главная вина, на мой взгляд, лежит на Ельцине и Дудаеве, бездумно и бездарно развязавших эту войну. Не виноваты только мальчишки – и русские, и чеченские солдаты, которые сгорели в пламени этой войны, развязанной их преступниками отцами и дедами. Я тоже виноват, я тоже молчал, но ещё хуже – наживался на этой войне. Нет мне прощения…

Гейдар замолчал. Опоясывающая всё тело боль становилась всё нестерпимее. Хотелось лечь, заснуть, есть не хотелось совсем, а машины меж тем уже выскочили из обломков когда-то большого города, и за окнами потянулись частные дома, кое-где сгоревшие, но всё же менее пострадавшие от войны. Военных в камуфляже, которые заполняли разрушенный центр, здесь было мало, но мелькали местные жители, быстро перебегающие от дома к дому. Остановились у одного из домов. Он был цел и даже свежеокрашен. Даже ворота блестели на осеннем солнце зеленью недавно нанесённой краски.

– Выходите, – скомандовал бородач.

Гейдар, поддерживая Марину, вошёл вовнутрь двора, увитого ещё не собранным виноградом и залитого неярким осенним солнцем. На широком крыльце стоял бравый военный в камуфляжной форме, в надвинутом на один глаз чёрном берете. На вид ему было лет сорок – сорок пять. По выправке, по гордой осанке, по неторопливым жестам и по чему-то ещё, необыкновенно знакомому, стало ясно, что это и есть его родственник.

– Бригадный генерал Алу Исламханов, – представился он. – Проходи в дом, брат, – сказал он, уступая дорогу гостям.

В большой, просторной комнате с шикарными шторами на окнах было тихо и спокойно, как будто в километре отсюда не было развалин и горя. Сели за большой стол.

– Я вижу, что ты действительно мой брат, – начал первым генерал, в гортанном говоре которого откровенно слышался выходец из горных аулов. – Мой отец, младший сын главы нашего тейпа Исламханова, говорил мне, что среди мёртвых, которых он хоронил вместе с родственниками, пришедшими из другого аула, не было его сестры Лейлы с младенцем.

– Бабушка перед смертью приказала ей идти к родственнику в Боевое, – вступил в разговор Гейдар, – а как спасся твой отец?

– Он был в ту ночь в горах, пас там овец. Ему было всего четырнадцать лет, когда он увидел, что сделали с его родными и с его домом эти шакалы. Он воспитал меня врагом не просто советской власти, а злейшим врагом всех русских, да простит меня Аллах.

– Как же ты мог жить в этой стране с такими убеждениями?

– Когда хочешь отомстить, то можно и потерпеть. Я окончил школу, пошёл в армию, оттуда меня взяли в военное артиллерийское училище, я стал капитаном Советской армии, теперь бью врага по всем правилам разработанной ими военной науки. А что ты делал в это время, брат?

– Я жил среди русских. Меня воспитывал отчим-черкес, коммунист, директор школы. Я нормальный, как говорили раньше, советский человек. Так случилось.

– А мать тебе ничего не рассказывала?

– Мать молчала почти до самой смерти, к этому времени уже было не до мести. Она молчала потому, что хотела выжить и меня спасти, да и мужа своего очень любила.

– Твоего отца, который тоже остался под руинами нашего дома?

– Моего отца она тоже любила, но пришло время, и она встретила своего второго мужа, инвалида войны, и была, как и положено горянке, очень ему предана.

– Так, с тобой ясно, а эта женщина кто? Почему ты занимаешься её делами?

Гейдар на миг задумался, а потом неожиданно сказал: