Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

Недавно мне посчастливилось познакомиться с писателем и поэтом Гаем Джонсоном, сыном Майи Энджелоу. Ее голос эхом отдавался в моей голове на протяжении десятилетий, с тех пор как я ухаживал за ней в медицинском центре Уэйк-Форест, когда она готовила свое стихотворение «На пульсе утра». Я был рад поговорить с мистером Джонсоном. Когда его спросили, каково это – расти в тени своей матери, он ответил: «Я вырос в ее свете. Иногда я чувствовал себя недостойным, но этот опыт всегда позволял мне расти». Я ощутил это изящное, мудрое смирение, когда мы разговаривали. Я с энтузиазмом школьника рассказал Гаю о том, как слова его матери дошли до меня и задели за живое. Он в свою очередь сказал мне: «Моя мать всегда говорила, что писала как чернокожая, но стремилась к каждому человеческому сердцу».

Мы говорили о проблемах, которые расовая напряженность создает для общества и отдельных людей, и о том, как пандемия показала, что некоторые сообщества более уязвимы, чем другие. Это заставило меня остановиться и подумать о том, как я мог бы изменить работу врача к лучшему, и я поделился мыслями с ним. Мистер Джонсон, казалось, понял и указал на необходимость того, чтобы общество прониклось духом «культурной эмпатии».

Я был заинтригован его словами. Я подумал, что, если бы я лучше понимал культуру моих пациентов в дополнение к тому, что уже знал о них как о личностях, это дало бы куда больший эффект. Мне так много хотелось узнать о мистере Джонсоне и его жизни. Это заставило меня задуматься: «А что, если бы я встретился с ним как с пациентом в моем отделении интенсивной терапии? Разве у меня возникло бы так много вопросов?» На ум снова пришла камера деперсонализации.

Культурное происхождение человека – одна из многих вещей, которые перестают иметь значение в стрессовой обстановке отделения интенсивной терапии. Но этого не должно быть. Этого просто не должно быть.

Любой человек, ищущий исцеления, – это сложное, замечательное существо. Культурная эмпатия состоит из чувств справедливости, равенства, уважения и любви. Чем больше я понимаю и включаю культурную эмпатию в свою врачебную практику у постели больного, тем лучше я могу заботиться о своих пациентах как в отделении интенсивной терапии, так и за его пределами. И я могу сказать: «Я вижу тебя».

Глава 12 Уход в конце жизни в отделении интенсивной терапии – Желания пациента и семьи могут сбыться

Так мало крупиц счастья, измеряемых всей темнотой, и все же чаши весов балансируют.

Джейн Хиршфилд, «Взвешивание»

Совершая обход по нашему отделению интенсивной терапии больницы по делам ветеранов весной 2020 года, я имел честь познакомиться с полковником армии США в отставке Виктором Корреа, награжденным Солдатской медалью и «Пурпурным сердцем»[26] за то, что он рисковал своей жизнью ради других, пройдя через огонь, дым и обломки взорвавшегося самолета в Пентагоне 11 сентября. В тот день он был настолько шокирован смертями и разрушениями, что, доставив других в безопасное место, сам добирался до дома очень долго, весь в крови. Только когда приехал, он обнаружил, что у него вывихнуто бедро. Когда я стоял у постели Виктора, он находился на аппарате искусственной вентиляции легких. Лимфома поразила его тело, и пневмония атаковала его легкие. Этот американский герой знал, что ему осталось жить недолго. Он не надеялся на чудесное исцеление, а просто хотел, чтобы его отключили от аппарата ИВЛ, чтобы он смог поговорить со своей женой, сержантом первого класса Ореттой Корреа, и их пятью детьми. Виктору нужно было попрощаться, и он написал для меня инструкции на своей доске: «Больно на 4 или 5 баллов, но я должен держаться ради своей семьи».

Несмотря на все усилия, которые мы прилагаем, основываясь на нуждах пациента, – от 10 % до 30 % людей, попавших в наше отделение с критическими заболеваниями, умирают – в зависимости от тяжести болезни и диагноза при поступлении.

Каждая пятая смерть в Соединенных Штатах происходит в отделении интенсивной терапии, и, когда нам, медицинскому персоналу, становится ясно, что мы не можем спасти жизнь пациента, наши мысли и действия переходят от лечения к комфорту. Наступает время сосредоточиться не на том, что происходит с больным, а на том, что важно для него. Я обнаружил, что даже это смещение фокуса помогает пациентам и их семьям открываться нам, общаться и давать больше информации. Мы не можем удовлетворить желания наших подопечных относительно их смерти, если сначала не поинтересуемся, что эти желания представляют собой. Более того, мы не можем спросить об их предпочтениях, если они находятся под сильным воздействием седативных препаратов или в глубоком делирии.