Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

В документальном фильме «Оливер Сакс: его собственная жизнь» врач и автор доктор Даниэль Офри спрашивает великого невролога, как его опыт пребывания пациентом изменил его как личность и врача. Сакс вспоминает, как перенес ортопедическую операцию: «Я обнаружил, что неспособность сообщить о своих чувствах хирургу едва ли не хуже того, что происходило с ногой… Мне нужен был кто-то, кто слушал бы и кто смог бы сопереживать мне». Предоставление пациентам возможности выразить свои потребности – ключевой момент, особенно в конце жизни.

Полковник Корреа продолжал сообщать мне о своих пожеланиях, записывая их на доске: «встать с кровати», «лучше думать», «говорить с семьей». Как его лечащему врачу, мне было жизненно важно сделать все возможное, чтобы удовлетворить эти желания, поэтому мне нужно было сосредоточиться на его боли, одышке, тревоге и делирии. В течение следующих двадцати четырех часов мы усердно работали над уменьшением количества жидкости в легких пациента, чтобы безопасно отключить его от аппарата ИВЛ. Мы полностью перестали давать ему седативные препараты, и, дабы облегчить его боль и тревогу, я увеличил дозы морфина ровно настолько, чтобы ему было комфортно. Виктор четко дал понять, что хочет, чтобы его разум был ясен, когда он будет разговаривать со своей женой и детьми. Для снижения вероятности развития делирия мы с медсестрами подняли его с кровати и усадили в кресло. Затем мы подстригли ему бороду и подготовили к встрече с семьей.

Больница находилась на изоляции из-за COVID-19, но у Виктора был отрицательный результат на вирус. Благодаря тесному общению с руководством нашей больницы мы получили разрешение на присутствие близких у постели больного. Первой к нему подошла Оретта, и на его лице расплылась улыбка. Затем старшая дочь Лидия удивила его, встав в дверях комнаты. Виктор выглядел так, словно вот-вот попытается вскочить со стула, чтобы обнять ее.

«Папочка, ты такой красивый». Он просиял и медленно произнес: «Я знаю». У него был озорной вид.

Лидия вышла из комнаты и поспешила ко мне, спрашивая: «Вы видели? Когда я вошла, он заерзал на стуле». Она не ожидала, что ее отец будет находиться в сознании, когда она станет прощаться с ним; и я увидел, как много для нее это значило. Лидия повернулась и направилась обратно в его комнату. Чуть позже я заглянул к ним: все его дети сидели вместе и разговаривали с отцом.

В течение следующей недели семья Виктора была с ним: родные болтали, рассказывали ему все, что было у них на сердце, и вспоминали его жизнь – и, конечно, события 11 сентября, – пока на заднем плане играла его любимая музыка 80-х годов. Я также слышал истории о всяких мелочах, его повседневной доброте, которая красной нитью проходила через жизни всех его близких. Когда Виктор больше не смог говорить, он нацарапал Оретте послания на своей доске: «мир», «люблю тебя», «почитай мне». Команда паллиативной помощи и капеллан работали вместе, чтобы облегчить его страдания: они читали с Виктором и Ореттой 91-й псалом из Псалтыря и главу 12 из Книги пророка Исаии, как просили супруги.

В последние дни жизни полковника Корреа боль и дискомфорт усилились, и мы ввели ему морфин. Сказав ему все, что хотели, Оретта и дети – Лидия, Виктор, Андреа, Виктория и Хосе – держали его за руки, когда он испустил последний вздох. Как раз в этот момент Оретта подняла голову, чтобы посмотреть на часы, и воскликнула: «О, уже 09:11». Так оно и было. Секунда в секунду.

* * *

Будучи молодым врачом, я воспринимал смерть в отделении интенсивной терапии как неудачу. Мне не хотелось слишком много думать о стопке карточек пациентов, которые не выжили. Всякий раз, когда кто-то умирал, я чувствовал себя нигилистом. Это чувство гноилось глубоко внутри и проявлялось, когда все казалось тщетным. Я знал, что каждый человек приходил в мое отделение интенсивной терапии с надеждой на продолжение жизни; никто не приходил туда, планируя умереть, но часто чаша весов безвозвратно склонялась в сторону смерти.

Когда мы не могли спасти человека, я воспринимал смерть как поражение.

Иногда врачи из других отделений больницы направляли к нам пациентов, как будто мы могли сотворить особый вид магии, который бросил бы вызов данным в медицинских картах. Это всегда огорчало меня, и нигилизм снова всплывал на поверхность. Больше я так не думаю. Теперь я понимаю, что часто мои коллеги-консультанты надеются, что у их пациента будет немного больше времени с любимым человеком. Я понял, что лучше всего тратить энергию на то, чтобы помочь больному пройти последний этап жизни и поддержать семью. Часто это означает обсуждение решения об отказе или отмене поддерживающей жизнь терапии, которая больше не имеет смысла, то есть нам приходится честно смотреть на особенности состояния здоровья пациента.