Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

Недавно я сидел у постели шестидесятичетырехлетнего мистера Джимми Джонсона. Нам показалось, что он умирает, и в соответствии с его пожеланиями мы только что отключили его от аппарата искусственной вентиляции легких в рамках плана паллиативной помощи. Несколькими днями ранее он попал в наше отделение интенсивной терапии из местной тюрьмы, и команда уделяла особое внимание выбору антибиотиков, растворов и настройкам аппарата ИВЛ. Но во время стремительных попыток спасти его жизнь мой взгляд постоянно возвращался к ярко-красным тяжелым металлическим оковам на его левой ноге. Мне уже приходилось видеть пациентов из тюрьмы, но в этот раз я не мог перестать об этом думать. Я спросил команду: «Почему этот тяжелобольной человек на аппарате искусственной вентиляции легких, явно неспособный причинить кому-либо вред, в кандалах? Разве мы не можем их снять?» Я почти слышал усталые мысли ординаторов: «Доктор Эли так легко отвлекается. Неужели он не может сосредоточиться?»

Я попросил охранника снять с пациента оковы. Он отказался. У него были инструкции оставить № 358041 в цепях. Я отправил по факсу тюремному врачу и начальнику тюрьмы медицинское предписание, в котором указывалось, что снятие наручников с пациента было согласовано мной как тонизирующее средство. Через час красные наручники свободно свисали со столбика его кровати: он был свободен от оков.

Я никогда не забуду, как мистер Джонсон благодарно кивнул мне, когда посмотрел вниз и подтянул колени к груди. Именно это воспоминание заставит меня действовать в разы быстрее в следующий раз, когда придется вернуть пациенту его достоинство.

Позже я сидел рядом с мистером Джонсоном, а он говорил и говорил, его голос был медленным и мягким. Я не был уверен, как долго он сможет прожить, но пациент ясно дал понять, что не хочет дальнейших медицинских вмешательств. Казалось, он с удовольствием делился со мной историями из своего детства: рассказывал о большой ферме в сельской местности Теннесси, где он вырос, о круглой веранде с креслами-качалками. Я наблюдал за уровнем кислорода и заставлял мистера Джонсона замедляться, когда этот уровень опускался слишком низко. «Там была яма для купания, яма для рыбалки, называйте как хотите, но самое главное – там были лошади, – сказал он и улыбнулся. – Я любил кататься на лошадях. Убегал из дома и ездил верхом после школы. И почти каждый день попадал в неприятности из-за того, что опаздывал на ужин». Его взгляд казался отстраненным, когда он погружался в воспоминания, и я тоже мог представить себе эту ферму, лошадей. Тогда я задумался о его семье.

В течение нескольких дней Филип Уилсон, один из наших студентов-медиков, пытался получить разрешение на посещение для сестры Джимми, Джонни Блэквелл, чтобы она смогла навестить брата. Впервые за много лет родные смогли обняться, и в день ее рождения они вместе сидели в палате, держась за руки. Это был Хеллоуин. Джонни хихикала, пока рассказывала истории: «Когда Джимми исполнилось шестнадцать, он получил в подарок от нашего дедушки машину, и с тех пор исчез. Он нашел девушку, на которой женился, и к семнадцати годам у него родилась первая дочь – Шатика. Она родилась 1 апреля, в День дураков!» Они ухмыльнулись друг другу: им предстояло рассказать еще много историй. Я уверен, что ничто так не облегчило страдания умирающего Джимми и не восстановило его духовное здоровье, как визит сестры.

Позже я поговорил со студентом-медиком Филипом, чтобы поблагодарить его за проделанную работу. Я узнал, что он был выпускником Школы глобальных проблем и исследований мира Нотр-Дама под руководством декана доктора Скотта Эпплби и что обучение там сделало Филипа таким добрым. Декан Эпплби был одним из любимых старшеклассников моей мамы и играл главную роль в пьесах Шекспира, которые она ставила. Я был рад увидеть нить из прошлого, которая протянулась до моей гостиной на Мокберд-Лейн в Шривпорте.