Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

Один мольберт стоял на крыльце, а другой – прямо в передней комнате. На руках Клементины были следы красной, зеленой, желтой и белой масляных красок, и я мог видеть картину, над которой она работала. На холсте был изображен процесс крещения с чернокожими женщинами, одетыми во все белое, идущими с вершины холма, от церкви, вниз, к пруду, где происходил обряд с погружением в воду. Дядя Уоррен сказал мне, что она рисовала по памяти, перенося сцены из своего воображения на холст. Заметив, что я смотрю, она наклонилась, обняла меня и повела внутрь, к другому мольберту, где она начала рисовать новую картину.

«Этот хонки-тонк[29]

для тебя, Уэс, – сказала она. – Картина называется „Субботний вечер“». Я наклонился и смотрел, как она пишет густыми мазками ярких цветов.

Рисуя, Клементина говорила со мной о трудности жизни, о том, что люди борются и страдают, но они также танцуют. И картина должна напоминать мне именно об этом. «Тебе придется решить, чем ты будешь заниматься больше – драться или танцевать».

Позже мы с дядей Уорреном сняли матрас с грузовика и положили его в заднюю комнату на место старого, прохудившегося. Когда насыщенный красный цвет вечернего неба сменился розовым, а затем потемнело, мы поехали домой. Клементина помахала на прощание со своего крыльца. Ее ждал прекрасный ночной сон.

Когда картина «Субботний вечер» была закончена, дядя Уоррен купил ее, и теперь она висит у меня дома как память о том дне и всех других днях, что я провел с дядей Уорреном и Клементиной. Мы часто покупали у нее краски и кисти, иногда домашнюю красную фасоль, рис с острой каджунской колбасой и всякие мелочи, чтобы облегчить жизнь женщины. Теперь я знаю, что ее предки были рабами, которые работали в Мелроузе, собирая хлопок с утра до ночи, и что сама Клементина когда-то работала в поле, затем была горничной и поваром. Я видел двухэтажный дом с белыми колоннами через дорогу, кирпичную дорожку, изгибающуюся под дубом, покрытым испанским мхом. Клементина не получила формального образования и никогда не имела возможности научиться читать или писать. Однажды в 1940-х годах какие-то гости-художники оставили свои краски в ящике стола. Когда она убиралась, то не выкинула их; что-то заставило ее вытащить из мусорного ведра выброшенные оконные шторы и начать рисовать на них по памяти.

Это стало привычкой, призванием: Клементина создавала одну картину за другой, изображая жизнь, – часто многие из них были на одну и ту же тему – сбор хлопка, свадьбы, похороны, субботний вечер, поход в церковь, – пока не умерла в возрасте 101 года. Она стала одной из самых известных южных народных художниц и даже была приглашена в Белый дом. Ее работы выставлялись в таких галереях, как Лувр в Париже и Американский музей народного искусства в Нью-Йорке, а также были представлены в коллекции Опры Уинфри в Чикаго.

К Клементине относились как к «другой» на протяжении всей ее жизни: женщину считали бедной и не замечали, словно она не существовала; она была как будто обезличена, пока не обнаружили ее картины. Но для меня ее история – это свет во тьме. В моих мыслях Клементина всегда сидит на своем крыльце, пишет картины, следуя своему призванию. Она научила меня, что в жизни могут быть боль и насилие, но я могу выйти в мир и помочь привнести в него больше надежды и исцеления.

* * *

Несколько лет назад я ездил в Замбию изучать делирий вместе с нашими партнерами по Глобальному сообществу здравоохранения и доктором Кондвелани Матейо, одним из немногих пульмонологов в стране. Замбия, как и большая часть Африки, борется с продолжающейся эпидемией ВИЧ/СПИДа, и более 50 % тяжелобольных пациентов в нашем исследовании имели ВИЧ. Хотя это заболевание может привести к системным инфекциям, сепсису и делирию, в Замбии или других странах с ограниченными ресурсами было мало данных по этому вопросу. Когда я стоял у постели дезориентированной женщины в переполненном отделении интенсивной терапии, мне вспомнились дни в Благотворительной больнице и та человечность, которую я так любил. Словно прочитав мои мысли, доктор Матейо поднял глаза и спросил: «Как получилось, что мальчик из Луизианы оказался здесь со мной, в Лусаке?»

Я размышлял над этим вопросом на протяжении всей поездки. Позже, прогуливаясь по роще фруктовых деревьев, которая одновременно служила кладбищем, я увидел надгробия, украшенные цветами, и два ярко-синих и желтых барака, где люди отдавали дань благодарности своим погибшим близким. Это было место надежды. Благодарности. И все же я знал, что многие из погибших умерли от болезней, которые можно было бы вылечить, если бы они жили в стране с другими ресурсами.