Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

Приготовившись изучать делирий, я достал свой любимый учебник медицинской школы по мозгу; на этот раз не Гайтон, а «Принципы нейронной науки» Эрика Канделя и Джеймса Шварца. Мне всегда было приятно открывать старые книги и вновь испытывать чувство возбуждения, готовность к поиску новых знаний, которые двигали мной, когда я был молодым врачом. Мой взгляд упал на цитату Гиппократа дветысячипятисотлетней давности, напечатанную на первой странице: «Люди должны знать, что из мозга, и только из мозга, возникают наши удовольствия, радости, смех и шутки, а также наши печали, боль, горести и слезы. Через него, в частности, мы думаем, видим, слышим и отличаем уродливое от прекрасного, плохое от хорошего, приятное от неприятного… Именно мозг сводит нас с ума, вызывает делирий, внушает нам страх и ужас, будь то ночью или днем, приносит бессонницу, несвоевременные ошибки, бесцельные тревоги, рассеянность и поступки, противоречащие привычке».

Я задержался на слове «делирий». Это было похоже на знак, зеленый свет для моих исследований. Я углубился в текст и нашел классическую френологическую карту мозга 1800-х годов, показывающую рядом расположенные области, которые, как утверждала эта ныне опровергнутая псевдонаука[17], будут расширяться или уменьшаться в зависимости от прогресса или регресса таких черт характера, как доброжелательность, духовность, надежда, агрессия, настойчивость и такт. Я сразу же задался вопросом, какие из нынешних представлений о мозге у тяжелобольных пациентов могут оказаться неверными.

Я перешел к тому, что, как знал, точно существовало: анатомия нейронов, миелиновые оболочки, перехваты Ранвье, электрофизиология и химия синапсов.

Это был разум – именно он, как я и думал, был поврежден у моих пациентов на аппаратах искусственной вентиляции легких.

Мозг отличался от органов, на которых я обычно фокусировал внимание в отделении интенсивной терапии, то есть от почек, сердца, печени и легких. Это было нечто большее, чем сумма частей, центр идентичности и основа человека. Когда мозг был поврежден, мы замечали это в действиях, мыслях, поведении и словах пациента. Это было необыкновенно.

* * *

Как только я начал исследование делирия в отделении интенсивной терапии с Брендой Труман (ныне Бренда Пун), молодой практикующей медсестрой, то снова увидел, что технология, созданная с благими намерениями, буквально лишала наших самых больных пациентов голоса. А без их голосов мы никак не могли определить наличие делирия. Основываясь на работе доктора Шарон Иноуйе и ее коллег, мы создали инструмент специально для пациентов, находящихся на аппаратах ИВЛ, добавив скрининговые вопросы, которые позволяли интубированным (и, следовательно, не имеющим возможности говорить) отвечать кивком головы или пожатием руки.

В нашем первом с Брендой исследовании делирия приняли участие 111 пациентов. Дважды в день мы проверяли их на наличие делирия, определяли с помощью нашего нового метода оценки путаницы (МОП), специально разработанного для отделения интенсивной терапии, могут ли они концентрироваться и выполнять простые команды. Мы задавали вопросы: «Как вы себя чувствуете сегодня, мистер Роу? Вы можете посмотреть на меня и сжать мою руку?» Затем Бренда или я продолжали: «Отлично! Теперь сжимайте мою руку каждый раз, когда я произношу букву «А». Если я скажу другую букву, не нажимайте. Готовы? К-А-С-А-Б-Л-А-Н-К-А (или А-Б-А-Д-Б-А-Д-Д-А-Й). Отличная работа, мистер Роу!» Мы считали каждое пожатие на «А» и фиксировали отсутствие пожатия на согласные. Затем мы сравнили эти результаты с сорокапятиминутной стандартной оценкой психиатра и определили: восемь из десяти правильных ответов означали, что пациенты были способны концентрировать внимание, у них не обнаружились признаки невнимательности и, следовательно, не было делирия. Мы также показали им фотографии предметов повседневного обихода и задали еще несколько вопросов, на которые им нужно было ответить «да» или «нет». В среднем всего за тридцать семь секунд мы смогли определить, был ли у пациента делирий или риск травмы головного мозга. Пациент мягко пожимал мою руку, и я чувствовал глубокую связь между нами, когда смотрел ему в глаза. Так он говорил: «Я здесь. Я был здесь все это время». Когда пациент не мог сжать мою руку или сжимал в неподходящее время, это тоже было красноречивым сообщением. Крик о помощи. Я понимал, что он нуждается в другой медицинской помощи.