Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

Однажды в субботу, когда Ким присматривала за близнецами, которые плавали на мелководье бассейна, я сидел возле трамплина, где наша шестилетняя дочь веселилась со своими друзьями. Я наблюдал, как она входила и выходила из воды, поднималась по лестнице, становилась на доску, а затем прыгала обратно в бассейн, стройная, словно выдра. Ее движения были завораживающими. Я был счастлив, что она наслаждалась плаванием так же, как я в детстве, и даже сейчас я делал заплывы настолько часто, насколько мог. Когда я опустил ноги в воду, я краем глаза увидел пятно розового цвета и повернул голову. Ребенок упал с трамплина. Мой ребенок. Пятнадцать длинных футов до плитки внизу. Я услышал глухой звук, когда ее голова ударилась о бетон; хлынула кровь, и я увидел, как ее тело скрючилось, а затем она без сознания плюхнулась через край в бассейн. Я нырнул в воду и вытащил ее, осторожно положив на горячий цемент, словно раненую птицу. Ее тело обмякло, но затем напряглось, борясь со мной; она размахивала руками и хватала меня, когда я держал ее. Мои пальцы скользнули внутрь двухдюймовой щели в черепе, касаясь острых краев кости. Перелом. Я знал, что именно так жизнь меняется в одно мгновение. Линия на песке, отчерчивающая до и после. Я бушевал, колотил кулаками по земле, кричал: «Почему? Почему это произошло?» Когда я поднял глаза, то увидел, что Ким стояла как вкопанная, по ее лицу текли слезы.

Пятимильная поездка на машине скорой помощи в больницу казалась бесконечной. Я держал Ким за руку, но мы не разговаривали. Я не мог. Врач скорой помощи передал по рации: «У нас шестилетняя девочка на пути в отделение неотложной помощи с травмой головы и судорогами».

Я затаил дыхание, пока мой разум бился в бесконечном круге отчаяния и вины. Как я мог позволить своему ребенку упасть? Я видел бесчисленные трагические несчастные случаи в оживленных отделениях неотложной помощи. Мне следовало бы знать лучше.

Я наблюдал, как она теряла сознание и снова приходила в себя, и хотел, чтобы с ней все было в порядке, но вой сирен заглушал мои мысли.

Когда мы прибыли в столь знакомую больницу, то поспешили за врачами скорой помощи, пока они везли каталку в переполненный зал ожидания. Команда нейрохирургов была наготове: они окружили нас и направили в комнату, где установили кислород, мониторы и заказали анализы. Мой разум гудел. Я видел подобное каждый день, но на этот раз все было по-другому. Мы с Ким стояли в стороне, молча наблюдая, позволяя врачам и медсестрам выполнять свою работу.

Ожидание казалось бесконечным. Как будто время замерло в этот единственный миг неизвестности, и я был приговорен постоянно находиться в ожидании, не имея возможности двинуться вперед. И все же я смог вернуться назад во времени, заново переживая детали того дня: бурное возбуждение девочек, когда мы ехали к бассейну, палящее солнце, яркие цветы в кашпо, розовое пятно, падение. Я слышал глухой удар снова и снова. Каждый раз я содрогался с ужасом и болью. Я думал о том, что мозг может не пережить такую травму. На ум пришли страницы книги Канделя и Шварца «Принципы нейронной науки», и я увидел подробные иллюстрации лобных, теменных, височных и затылочных долей и сопутствующих им функций: решение проблем, регуляция эмоций, речь, формирование памяти, обработка цвета и многое другое. То, что делает нас людьми. Потеряет ли она все это?

Я понял, что не контролирую результат. Я чувствовал себя опустошенным, но затем пришло ощущение освобождения. С самого детства я всегда планировал свои шаги. Когда что-то шло не так, я знал, как найти выход, но теперь разум подвел меня. Я начал надеяться таким образом, как никогда раньше не надеялся. Я надеялся на определенный результат. Не как родитель или врач – отчаянно надеялся как ребенок, что все будет хорошо, даже если сам не знаю, как сделать так. Я отказался от всякого желания контролировать и обдумывать и был готов принять то, что ждало меня впереди.

Наконец нам разрешили подняться в отделение интенсивной терапии, расположенное четырьмя этажами выше моего собственного отделения, и нас провели в одну из палат. Все было мне знакомо, все приборы для мониторинга кардиореспирации, но теперь казалось чужим и пугающим. Я вошел как родитель, напуганный тем, что я мог узнать в этих стерильных стенах. Моя дочь, подключенная к кардиомонитору и нескольким капельницам, выглядела крошечной в постели, беспомощной в огромном синем больничном халате. Она покосилась на нас с Ким, стараясь держать глаза открытыми.

«Все в порядке, милая, – сказала Ким мягким голосом. – Теперь мы здесь». Она наклонилась над кроватью, пока я держался сзади. Я чувствовал себя неуклюжим, не находящим себе места.

«У нас есть результаты компьютерной томографии», – сказал нейрохирург.