Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

Слова повисли в воздухе. Я поймал взгляд Ким и понял, что она испытывает тот же страх, который я ощущал в животе. Она кивнула.

«Два перелома затылочной кости в области большого затылочного отверстия, – сказал он. – Падение было серьезным».

Я втянул в себя воздух. Это была самая толстая часть кости у основания черепа, там, где ствол головного мозга соединяется со спинным мозгом. Я даже не предполагал, что перелом будет проходить через всю кость в области отверстия.

«Но сканы мозга чистые. Мы надеемся, что с ней все будет в порядке».

Я не мог в это поверить. Никакого субдурального или внутримозгового кровоизлияния. Я поблагодарил хирурга, обнимая Ким; слезы катились по нашим лицам.

Я поклялся себе, что стану лучше как отец. Как муж. Как врач.

Мы пробыли в отделении интенсивной терапии три ночи, по очереди с Ким урывками спали на узкой больничной койке нашей дочери. Пока я приспосабливался к повседневной больничной жизни, находясь по другую сторону, я очень много размышлял. Я видел, как моя дочь свернулась калачиком в своей постели; оказавшись невидимой, она могла бы притвориться, что находится где-то в другом месте. Она выглядела удаленной от нас во времени и пространстве, редко открывала глаза или говорила, кроме как для проверки температуры и постоянных ежечасных неврологических обследований. Казалось, она существовала в другом пространстве.

Ночью я рассказывал ей истории о мальчике по имени Итан и девочке по имени Элли, мой голос эхом отзывался в пространстве между нами. Я сочинял эти сказки для своих дочерей в течение многих лет, видя себя Итаном, советником, направляющим их. Теперь я представил себе эту нить нормальности, которая соединяла нас вместе: то, что было до падения, и мир за пределами этой комнаты.

Часто я дремал, просыпаясь от шума машин, которые гудели всю ночь, – они вторгались в мои сны, – яркие огни мониторов пронзали полумрак; я часто пробуждался, не понимая, где нахожусь. Каждый раз, когда слышал шаги врачей или медсестер, их голоса в комнате, я вздрагивал, ожидая плохих новостей, хотя знал, что неврологические тесты показывали стабильные результаты. Я беспокоился, что данные компьютерной томографии были недостаточно точны, чтобы врачи могли увидеть основные повреждения. Что у дочки может развиться кровоизлияние в мозг и что, несомненно, у нее была обширная контузия коры головного мозга и мозжечка. Я знал, что существует вероятность того, что она не выберется из больницы живой. Я испытывал трепет, моя бдительность была на пределе, как будто теперь, когда судьба открыла дверь для критической болезни в моей семье, мы никогда не сможем ее полностью закрыть.

Я думал, что понимаю переживания моих пациентов и их близких, когда они поступали в отделение интенсивной терапии, но теперь увидел, как сильно ошибался. Я закидывал их медицинскими и техническими знаниями, потому что думал, что они попали в мое отделение только для того, чтобы мы их починили. Я верил, что семьи нуждаются во мне, чтобы сохранить жизнь их близкому человеку. И так оно и было. Точно так же, как мне нужно было, чтобы моя дочь осталась жива. Но они надеялись на гораздо большее. Они были напуганы и хотели, чтобы их поддерживали не физически, а морально, чтобы их видели, слышали и протягивали им руку помощи. Именно это было им необходимо, потому что больница ворвалась в их жизнь, подобно торнадо, превратив обычный вторник в нечто непостижимое. Они были уязвимы и напуганы. Они пришли ко мне, желая снова ощутить целостность телом и душой.

С первых дней медицинской подготовки нас, врачей, учат осматривать пациентов с правой стороны кровати, и я всегда так делал. Теперь, сидя с левой стороны, со стороны семьи, я увидел, что отсюда открывается совершенно другой вид.

Нейрохирурги оказывали невероятную поддержку, но все же я чувствовал себя обманутым. Я хотел, чтобы они увидели, что в этой палате интенсивной терапии под их присмотром наши судьбы были на волоске. Вся траектория может измениться в зависимости от изображения, которое они могут нам показать, или предложения, которое они могут произнести. Еще более поразительно то, что они не говорят. Я хотел сказать им, что моя дочь мечтала стать танцовщицей, но я не знал, как это сделать, поэтому я промолчал. Я понял, что мои пациенты, должно быть, чувствовали себя точно так же. Они нуждались во мне, хотели, чтобы я был открыт для них в том смысле, о котором я никогда не задумывался и который не предлагал. Если когда-то я был загипнотизирован чарами науки и техники, то теперь я очнулся.