Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

С самого детства я любил плавать, когда это было возможно, – это помогало мне думать. Я был взволнован, узнав, что невролог Оливер Сакс плавал всякий раз, когда представлялся случай, и говорил, что это было самое продуктивное время. Обычно бассейн, куда я ходил по утрам, наполнялся пловцами еще до рассвета и люди начинали день, погруженные в свои собственные миры, но сегодня там было пусто. Только я рассекал воду. Я пришел в бассейн, чтобы подумать и решить, какие предпринять дальнейшие шаги в исследовании, но, по мере того как я накручивал круги, в голове звучали слова: «Интенсивная терапия причиняет вред… Интенсивная терапия причиняет вред… Я причиняю вред».

Весной 2003 года я получил окончательные данные исследования, которое потрясло меня до глубины души. Я разработал его, чтобы понять взаимосвязь между делирием, продолжительностью пребывания в больнице и смертностью у пациентов отделения интенсивной терапии, находящихся на аппаратах ИВЛ. Результаты были однозначными. Делирий в отделении интенсивной терапии означал более высокую вероятность смерти в течение шести месяцев, даже если до этого были определены все ранее существовавшие заболевания и другие проблемы с органами. Кроме того, обычно это состояние означало более длительное пребывание в больнице, повышенные расходы и риск когнитивных нарушений при выписке, увеличенный почти в десять раз.

Я уставился на цифры: у 82 % моих пациентов развился делирий, когда они находились в отделении интенсивной терапии под моим наблюдением, и из них 34 % умерли в течение шести месяцев, – риск смертности среди тех, у кого не развился делирий, был в три раза ниже.

Меня осенило, что мы спасали жизни людей в отделении интенсивной терапии только для того, чтобы после этого они умерли, возможно, из-за проблем, которые мы им создали.

Всего пару лет назад мы не считали делирий достаточно важным: мы говорили друг другу, что это состояние нормально, что оно – побочный эффект пребывания в отделении интенсивной терапии или реакция на возможное приближение смерти. Мы отмахивались от него. Теперь же данные неопровержимо показывали, что делирий был разрушительным для здоровья наших пациентов. В моей голове роились вопросы: что именно из нашей медицинской помощи способствовало развитию делирия? Что означали для наших пациентов когнитивные нарушения после выписки? Что мы могли бы изменить в нашем лечении и как? Как врач, я всегда старался придерживаться более высоких стандартов благодеяний, делая добро, а не только его желая. В то утро, плавая в воде, я увидел, как далеко я отстал.

Позже, когда совершал обходы и обсуждал детали нашего ухода за пациентами, я начал видеть потенциальный вред во всем, что мы делали, – от ежечасных неврологических проверок, которые мы проводили нашим пациентам с черепно-мозговой травмой и которым подверглась моя собственная дочь, до бесконечных анализов, взятия крови и выдачи лекарств в течение дня и ночи. Наша цель как врачей состояла в том, чтобы защитить пациентов, уберечь их от вреда, но что, если мы мешали выздоровлению, прерывая столь необходимый раненому организму сон? В какой момент наши действия и лекарства склонили чашу весов с пользы на вред?

В клинике, когда люди приходили на повторный прием после выписки, чтобы проверить состояние своих легких, я начал спрашивать их об опыте получения неотложной помощи. Один из моих бывших пациентов отделения интенсивной терапии сказал мне, что на протяжении всего своего пребывания он чувствовал себя скованным, словно заключенный. «Но я не был виновен ни в чем, кроме того, что пришел к вам, чтобы выздороветь», – сказал он. Для нашей команды наручники на его руках означали безопасность, но для него они были оковами. Унизительно.

Еще один пациент рассказал мне об экзистенциальном страхе, который он испытывал, находясь на аппарате искусственной вентиляции легких, о непреодолимом чувстве одиночества и неволи. «Как в одиночной камере», – прошептал он едва в состоянии произнести эти слова вслух. Я почувствовал страх. Выросшие в Луизиане, мы с друзьями пугали друг друга историями о печально известной Анголе, крупнейшей тюрьме строгого режима, расположенной всего в нескольких часах езды к югу от места, где мы жили в Шривпорте. Мы боялись нарушить закон и оказаться в одиночной камере. Это было худшее, что мы могли себе представить. Я покачал головой, извиняясь. Мы изолировали нашего пациента и физически, и духовно. Какую роль это сыграло в проявлении делирия?

«Вы спасли мне жизнь, док, – сказал пациент, пожимая плечами. – Я не жалуюсь, просто делюсь».