Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

Я поймал себя на мысли о «Докторе», картине британского художника Люка Филдса, которую я так любил и которая была частично вдохновлена смертью его маленького сына. В 1947 году картина попала на почтовую марку в честь столетия Американской медицинской ассоциации. Позднее ее использовали в борьбе против предложения президента Гарри Трумэна о национальной системе здравоохранения и по иронии судьбы снова вспомнили о ней всего несколько лет назад, чтобы отпраздновать пятидесятилетие Национальной службы здравоохранения Великобритании. На этой выдающейся картине, написанной в 1891 году, две фигуры освещены светом лампы: тяжелобольной ребенок в центре и слева от него врач, который, поставив локоть на колено и приложив руку к подбородку, смотрит на своего пациента, лежащего на импровизированной кровати в тесной кухне коттеджа. На заднем плане родители с тоской наблюдают за происходящим. Всего несколькими годами ранее, будучи молодым врачом, начинающим работать в отделении интенсивной терапии, я смеялся над этой картиной, считая ее устаревшей и оторванной от реальности. Мне было жаль врача, который не смог спасти ребенка просто потому, что в его распоряжении не было ни инструментов, ни даже антибиотиков. Но теперь я понял, что это был тот вид врачевания, к которому я стремился: пристальный взгляд, связь между врачом и его пациентом, когда врач – часть семьи.

Я вдруг оценил необычайную человечность в выражении лица доктора, когда он, возможно, задавался вопросами: «Что еще я могу сделать?» или «Как я могу помочь этому ребенку?».

Некоторые полагают, что эта картина была создана в ответ на подозрительную реакцию общественности на растущее стремление чрезмерно полагаться на науку в лечении. Тогда, как и сейчас, пациенты хотели, чтобы их врачи сохраняли человечность и ухаживали за больными, проводя время у постели. «Доктор» Люка Филдса, написанный человеком, который и сам познал печаль потери ребенка, казался воплощением этого идеала.

Я начал смотреть на больничную палату моей дочери другими глазами. Я заметил, что она была сконструирована строго для лечения физических заболеваний, а вовсе не для комфорта пациента. Бесцветные стены, скучные и лишенные произведений искусства. В палате не было мягких, красочных вещей, хотя бы отдаленно напоминающих домашний уют, – ничего, что согревало бы душу или помогало отвлечься. В некотором смысле лечебные функции комнаты были иллюзорными.

Несколькими годами ранее, в середине 1990-х, в нашем отделении интенсивной терапии была введена политика открытых семейных посещений, намного опередившая многие другие крупные медицинские центры, и сейчас я в полной мере оценил ее важность как для пациентов, так и для их близких. Я вполне мог представить, как испуган и дезориентирован был бы пациент, если бы его оставили одного. Моя маленькая дочь плохо разбиралась в медицинском лечении, и она стала воплощением моих интубированных, вентилируемых пациентов. Она нуждалась в представителе в силу своего возраста, в то время как моим пациентам необходимы были представители из-за неспособности общаться, навязанной им их болезнью, технологиями жизнеобеспечения и мной.

Когда моя дочь наконец покинула отделение интенсивной терапии, мы отправились домой, готовые закрыть эту главу нашей жизни. Врачи заверили нас, что переломы черепа заживут сами по себе и что наша дочь может вернуться к нормальной жизни. Но я не был уверен, что все будет так просто. Тяжелая болезнь оставляет след даже при самых благоприятных исходах. Мне жизнь представлялась более хрупкой. Внешний мир вторгся в безопасный пузырь моей семейной жизни. Очевидно, я был потрясен как муж и отец, и это сбивало с толку.

Не существует четких границ, в какой степени опасное заболевание влияет на жизнь.

Все свободное время дома я посвящал Ким и девочкам, сохраняя моменты, которые связывали нас всех вместе: смотрел, как Рекс гоняется за кроликами на заднем дворе; рассказывал дочерям перед сном о приключениях Итана и Элли; сидел с Ким во внутреннем дворике, когда дни перетекали в ночь. Со временем я вернулся к работе, загоревшись желанием понять, как делирий влияет на мозг моих пациентов и что это значит для них, когда они покидают мое отделение. Я решил запомнить вид с левой стороны кровати.

Глава 7 Поиск пути – совмещаю исследования с клинической помощью

Изучая болезни, мы приобретаем знания об анатомии, физиологии и биологии. Исследуя больного человека, мы приобретаем жизненную мудрость.

Оливер Сакс, «Пробуждения»