Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

Я начал назначать своим подопечным из отделения интенсивной терапии дополнительные приемы, чтобы узнать больше об их пребывании в больнице. Для некоторых этот ужасный опыт стал чем-то, что, как они надеялись, им никогда не придется повторить. Другие в целом мало что помнили об этом, что тоже их беспокоило. Тем не менее почти все они добавляли в конце фразу вроде «Но, эй, я все еще здесь, не так ли?».

Я заметил, что некоторые из моих пациентов пропустили повторные визиты, и мне пришлось звонить им и переносить встречу, или они приходили не в тот день или не в свое время. «Я постоянно все забываю», – сказала мне одна женщина, которую мне пришлось протиснуть между приемами других пациентов. Еще одна не помнила, что ей надо было принимать лекарства. Когда я спросил у людей, как идут дела у них на работе, то понял, что большинство все еще сидело дома. «Я просто не чувствую себя готовым вернуться к работе» – я слышал эти слова постоянно. Других уволили из-за того, что они больше не могли выполнять свою работу или сталкивались с неловкими ситуациями на собраниях, потому что забывали имя клиента или давали неправильные данные. Было ли это когнитивным нарушением? Я понял, что мое радужное восприятие их жизни вне моего отделения было далеким от реальности. Я вспомнил о своих пациентах, перенесших трансплантацию, и о том, как мы ожидали, что их восстановление потребует времени, как мы их поддерживали, даже заранее готовили к трудностям выздоровления. Но затем, несмотря на сложность перенесенных операций, они добивались прогресса и возвращались к своей обычной жизни.

Для пациентов, находящихся в критическом состоянии, выживание было совсем другой историей. Казалось, они не могли избавиться от следов пребывания в больнице.

«Иногда мне кажется, что я просто хороший результат для врачей, – сказал один из них. – Может быть, я все еще жив, но я больше не чувствую, что живу».

* * *

Я пытался отгородиться от болтовни, шквала вопросов от друзей и коллег, интересующихся, кем я хочу быть: клиницистом или исследователем. Они говорили, что я не могу быть и тем и другим, и приближалась дата, когда мне нужно было окончательно выбрать направление своей работы. На самом деле никто никогда не был только клиницистом или исследователем, соотношение было примерно 80:20, но я разрывался между двумя вариантами. Я полюбил свою работу у постели больного. Я хотел быть преданным своему делу врачом, не спускающим глаз с пациента, но боялся, что это отнимет слишком много времени и отвлечет меня от семьи, когда она больше всего во мне нуждается.

Те, кто выбрал путь клинициста, в конечном счете проводили так много часов у постели больного, что их распределение времени было больше похоже на 100:20, и за это приходилось платить.

Возможность быть только исследователем была заманчивой по многим причинам. В некотором смысле я чувствовал, что могу оказать наибольшее влияние, исследуя идеи, которые помогли бы пациентам во всем мире. Меня возбуждала сама мысль о том, чтобы выдвигать оригинальные гипотезы, искать новые данные и публиковать свежие результаты, чтобы помогать медицине развиваться. Я также знал, что мне будет трудно увидеть проблемы, с которыми сталкиваются мои пациенты, и не будет хватать времени для значимых исследований.

Я поговорил с матерью о своей нерешительности, и она вновь направила меня к литературе. По ее рекомендации я погрузился в роман Синклера Льюиса 1925 года «Эроусмит». Читая историю врача-ученого Мартина Эроусмита, я ощущал стремление к абсолютной цели, с которым он следовал своему искусству в поисках истины в науке. Я видел благородство и превосходство в его упорном стремлении к исследованиям, в вере в то, что он найдет ответы, которые смогли бы изменить медицину к лучшему. Если бы мне пришлось выбирать между тем, чтобы быть на 80 % клиницистом или на 80 % исследователем, я знаю, что бы я выбрал – следовать по стопам доктора Эроусмита было заманчиво.