Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

В двух областях ее мозга – в гиппокампе и лобных долях, ответственных за память и деятельность, – наблюдалась значительная дегенерация. В этом был смысл. Она рассказала нам о своей забывчивости и неспособности организовать свою жизнь. Мне было больно смотреть, но я не мог отвести глаз: я видел сканирование сильно поврежденного мозга Сары Бет, и это была карта ее запутанного мышления. Видимое подтверждение невидимой болезни.

Получая снимки Сары Бет, я знал, что должен найти ответы на вопросы о том, почему наши тяжелобольные пациенты испытывают настолько сильный делирий. Мне нужно было докопаться до правды. Последнее сканирование показало мне нечто большее, чем просто картину легкого когнитивного нарушения: проблема выглядела более серьезной. Была ли верна оценка нейрорадиолога? Сара Бет теперь сумасшедшая? Возможно ли это? Я покачал головой, будто прогоняя эту мысль, но она все равно осталась на месте, и я вряд ли смогу избавиться от нее, пока не решу вопроса. Я также знал, что принял решение: я буду заниматься исследованиями. И уже подумывал об исследовании нейровизуализации, в котором мы сделали бы МРТ-снимки пациентов, находящихся в реанимации, чтобы узнать, похож ли их мозг на мозг Сары Бет. Но все еще оставался главный вопрос: что вызывало делирий?

* * *

Как ученый-врач я разработал для себя два правила, чтобы определить, стоит ли заниматься вопросом, заданным в надежде улучшить медицинское обслуживание. Первое правило – любой ответ должен иметь значение. Однажды у меня был стажер, который хотел изучить влияние процесса переливания крови пациентам отделения интенсивной терапии с делирием, чтобы выяснить, поможет ли улучшение доставки кислорода в мозг прояснить их мышление. Я не думал, что данный способ сработает, но советовал не изучать это по другой причине. Поскольку в любом случае никто не пробовал это на практике, отрицательный результат исследования не изменил бы медицину. Я думал, что только положительный результат будет иметь значение, – и таким образом я нарушил свое первое правило. Моим вторым правилом было изучать то, что у меня было в достатке. Не имело значения, будет ли идея полезной для пациентов, если мы не сможем найти достаточное количество участников, соответствующих критериям включения в исследование. Только когда я начал следовать обоим правилам, у меня появилась новая идея. Это было очень похоже на случай с делирием. В данной области проводилось очень мало исследований, поэтому я был уверен, что все, что мы обнаружим, будет ценным. Я также знал, что у нас не возникнет проблем с поиском достаточного количества пациентов для участия в наших испытаниях. У нас было множество больных делирием в отделениях интенсивной терапии по всему миру.

К сожалению, я встретил сопротивление на своем пути. Мои статьи и заявки на грант были решительно отвергнуты многочисленными журналами и финансирующими агентствами, такими как Национальные институты здоровья (National Institutes of Health, NIH) и Департамент по делам ветеранов.

«Данный акцент на делирии не относится к области интенсивной терапии», – заявили ведущие неврологи и другие рецензенты многочисленных уважаемых журналов, и это было похоже на трагический греческий хор. Многие профессора, каждый в своей манере, говорили мне, что нет никакой надежды на академический успех, финансирование или возможность что-то изменить в дальнейших исследованиях делирия. И, хотя мне советовали не принимать все близко к сердцу, я воспринимал это именно так. Они действительно думали, что врачи интенсивной терапии выяснили все, что нам нужно знать о делирии? Или они отказывались видеть связь между отделением интенсивной терапии, делирием и черепно-мозговой травмой?

Я начал испытывать ужас, открывая свой почтовый ящик. Снова вспоминал всех людей, которые говорили мне не идти по исследовательскому пути. Может быть, они все-таки были правы.

Я чувствовал себя выбитым из колеи. У меня возникало подобное чувство в прошлом, когда я не был уверен, в каком направлении двигаться, но сейчас все было по-другому. Теперь я сделал выбор. Я посвятил себя исследовательской работе и понял, что на моем пути есть препятствия. Мне стало интересно, сколько других исследователей не смогли получить финансирование для своих проектов и что с ними случилось. Я был уверен, что подводил себя, семью и своих пациентов. Я знал, что без финансирования исследований или публикации статей в авторитетных рецензируемых журналах изменить медицину к лучшему будет практически невозможно.

* * *