Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

В этот период неопределенности я получил письмо от Дианы Уиттен Вайл. Ее сестра, Донна Хилли, провела десять дней на аппарате искусственной вентиляции легких в нашем отделении интенсивной терапии, борясь с септическим шоком. Я вспомнил, что она испытала ужасный делирий, не понимала, где находится, и не узнавала посетителей в своей комнате. Она была генеральным директором компании Music Row в Нэшвилле, курировала многомиллионные закупки музыкальных каталогов и организовывала обеды для элиты Вашингтона. В палате интенсивной терапии мы ставили ей музыку кантри – Джон Прайн, Бонни Рэйтт, Марти Стюарт и Мерл Хаггард, пытаясь проникнуть в ее разум и привести в чувство, пока пациентка находилась под действием успокоительного. Я хорошо относился к целительной природе музыки, поэтому начал предлагать этот метод медсестрам, ухаживающим за другими больными делирием. Мне всегда нравилась музыка Джона Прайна, особенно его тексты песен, которые казались особенно уместными: «Старики просто становятся одинокими/Ждут, когда кто-нибудь скажет: „Привет, привет“». Хотя я размышлял о том, что Донна могла бы сделать с некоторыми посланиями из песни: «В жизни могут быть взлеты и падения, и иногда даже на мелководье тебе кажется, что ты тонешь».

Донна выжила и была выписана. Но ее сестра прислала письмо: «После того, как у Донны начался делирий, она не могла избавиться от помутнения рассудка в течение нескольких месяцев. Она попыталась вернуться к работе, хотя, похоже, не смогла полностью прийти в себя. Я видела ее около месяца назад, когда она пришла на бат-мицву моей дочери. Она потеряла свою „искру“. До болезни Донна была сильной личностью, очень общительной и всегда находилась в центре вечеринки, но сейчас она очень тихая. У нее проблемы с памятью, иногда с краткосрочной, а иногда с долгосрочной. Она ничего не помнит ни о своей болезни, ни о госпитализации. Сейчас она выглядит намного старше, словно пожилая женщина, и ходит очень медленно, всегда держась за перила. Она хрупкая и опустошенная. Болезнь действительно изменила ее».

Я долго сидел за столом с этим письмом. Донна Хилли была одной из пациенток, участвовавших в моем исследовании, и ее история показала, что делирий тесно связан с последующей смертью и долгосрочными когнитивными нарушениями. Ее опыт делирия был зафиксирован в моих файлах – эти данные, которые я объединил с информацией, полученной от других пациентов, таких как она, помогли нам показать негативные последствия болезни. Это было важно. Но что означали эти данные – цифры на странице и слова в журнале, прочитанные медицинскими работниками, – для жизненного опыта моих пациентов? Что ж, на этот вопрос ответило письмо.

Делирий изменил мозг людей и их жизнь. Эти люди вошли в отделение интенсивной терапии одним путем и ушли, двигаясь по совершенно другой траектории. Еще вчера они жили полной жизнью, а на следующий день – цеплялись за перила, едва удерживая свои воспоминания.

Я предположил, что магнитно-резонансная томография показала бы, что мозг Донны так же атрофирован, как и мозг Сары Бет, или даже хуже. Я подумал о Донне и Саре Бет и вспомнил Терезу Мартин, молодую женщину, которая много лет назад вернулась ко мне на прием в инвалидном кресле. Ее нечеткое мышление и ограниченная жизнь после пребывания в отделении интенсивной терапии теперь стали для меня понятны. Я был уверен, что если бы нашел медицинскую карту Терезы, то в заметках был бы отмечен психоз отделения интенсивной терапии, а делирий не упоминался бы вовсе.

Я был разочарован тем, что по-настоящему не знал, с чем пришлось бороться Донне после того, как она покинула наше отделение. Мы наблюдали за пациентами, участвовавшими в исследовании, в течение шести месяцев после выписки, задавали им ряд нейропсихологических вопросов и отмечали их ответы; и в то время я думал, что мы уже делали намного больше по сравнению с тем, что раньше. Но этого было недостаточно. Я вспомнил, что Донна казалась хрупкой и выглядела старше своего возраста. Знал ли я, что она была полна жизни до попадания в отделение? Понимал ли я, что она теперь неэффективна на работе? Казалось, что мы до сих пор не знаем многого. Конечно, я мог бы чем-то помочь ей после выписки, а также и другим пациентам, которые, должно быть, тоже пострадали. Я вспомнил цифры, приведенные в исследовании, – у 82 % участников развился делирий. Как выглядела их повседневная жизнь, когда они вернулись домой? Смогли ли они вернуться на работу, сесть за руль или начать социализироваться? Эти мысли вызывали у меня одновременно разочарование и возбуждение.