Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

Перечитав книгу Стейнбека «К востоку от Эдема», впервые опубликованную в 1952 году, я был поражен, обнаружив точное описание физических эффектов ПИТС, ущерба, нанесенного нервам и мышцам из-за длительного постельного режима: «Когда я вылечился от пневмонии, мне понадобилось время, чтобы снова научиться ходить. Я провел в постели девять недель, мои мышцы ослабли, а начать выздоравливать мне мешала лень. Когда мне помогли подняться, каждый мой нерв ныл, а открытая рана в моем боку, из которой выводили гной из плевральной полости, ужасно болела. Я упал обратно в постель, крича: „Я не могу этого сделать! Я не могу встать!“». Всего в нескольких предложениях Стейнбек описывает опустошение организма после тяжелой болезни, необходимость реабилитации и эмоциональную боль пациента за шестьдесят лет до того, как был придуман термин ПИТС.

После Оденсе мне было любопытно узнать, что именно происходит с телом человека, когда он целыми днями неподвижно лежит в постели. Я видел последствия этого истощения в повседневной жизни пациентов, но как это выглядело изнутри? Я много раз встречался с британским врачом Ричардом Гриффитсом на различных конференциях, и одна из его классических статей об атрофии мышц в реанимации попала в мое поле зрения. С ним всегда было весело разговаривать, он был жизнерадостен и умен, и я начал читать его работы. Он говорил о том, что тело использует мышцы тяжелобольных и обездвиженных пациентов в качестве источника белка для борьбы с болезнью – это похоже на то, как организм спортсменов сжигает мышцы и жир при голодании. В случае, описанном в статье, однако, потеря мышечной массы была экстремальной. Хотя истощение можно было бы в некоторой степени уменьшить с помощью подачи еды через трубку, доктор Гриффитс показал, что процесс продолжится. И только после того, как пациент снова начнет двигаться, тело станет пополнять запас мышц.

Работа Гриффитса помогла выявить, что на каждый день, проведенный в неподвижном состоянии в отделении интенсивной терапии, требовалось две или более недель активности, чтобы восстановить мышцы. Было удивительно, что ни я, ни другие члены команды интенсивной терапии не знали об этом.

Мы слишком долго оставляли наших пациентов неподвижными в постели ради безопасности. Другие области медицины также были замешаны в причинении непреднамеренного вреда: от лечения больных туберкулезом в санаториях до рекомендации постельного режима пациентам с тромбами в венах ног, а также после родов. Меня это так расстраивало. Казалось, проблема вечна: результаты нашего лечения становились понятны только после того, как из-за нашего ухода пациенты умирали.

* * *

Несколько месяцев назад я снова встретился с доктором Гриффитсом. Он жил в Провансе, Франция, по несколько месяцев в году после завершения блестящей карьеры в больнице Уистона близ Ливерпуля – в этом госпитале находится одно из первых отделений интенсивной терапии в Англии. Ричард вырос в северном Лондоне, его отец возглавлял Чартерный институт транспорта, а мать была учительницей биологии. Я спросил доктора Гриффитса об образовании, и он ответил мне: «Я рос, изучая растения, животных. Поступил в медицинскую школу при Университетском колледже Лондона в 1971 году и на третьем курсе получил степень по физиологии мышц, а позже работал с двумя нобелевскими лауреатами, Бернардом Кацем и сэром Эндрю Хаксли». Хаксли получил Нобелевскую премию за открытие, касающееся передачи натрия по нервам, а позже представил теорию скользящих нитей мышечных белков – объяснение того, как сокращаются мышцы, – данная теория до сих пор является основой современного понимания физиологии мышц. В знаниях доктора Гриффитса о нервно-мышечной системе можно быть уверенным.

«Я изучал, как нервы встречаются и общаются друг с другом, а затем подают сигнал мышцам о том, когда и как долго сокращаться», – доктор Гриффитс говорил быстро, его руки непрерывно опускались и поднимались. Я вспомнил то же чувство, которое испытывал он: когда мысли бегут вперед, а ты пытаешься угнаться за ними.

Пройдя через множество специальностей в течение следующего десятилетия, доктор Гриффитс наконец стал педиатром, потом неонатологом, а затем оказался на исследовательской должности, где ему приходилось делать биопсию мышц. Он никогда не бывал в отделении интенсивной терапии, пока в 1985 году его не наняли консультантом доктора Эрика Шервуда-Джонса в больнице Уистона. Шервуд-Джонс был пионером интенсивной терапии в Великобритании. Доктор Гриффитс смеялся: «Врачи сказали мне: “Ты знаешь о медицине много того, чего не знаем мы. Но мы можем научить тебя всему, что касается интенсивной терапии для взрослых, тому, что нам известно”».

До начала работы в отделении он никогда не видел парализованного пациента, находящегося на аппарате ИВЛ и под седативными препаратами, и был в ужасе от агрессивного, как ему показалось, подхода к лечению болезни.