Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

Всего годом ранее мы окончательно доказали, что у людей, у которых ранее не было проблем с мозгом, могли развиться признаки деменции после критического заболевания. В течение многих лет мы знали, что пребывание в реанимации может привести к некоторой степени когнитивных нарушений, и подозревали нечто еще более зловещее. Наконец наше исследование головного мозга в отделении интенсивной терапии, спонсируемое Национальными институтами здоровья, доказало это.

Согласно результатам, во время пребывания в реанимации более чем у каждого третьего пациента развилась деменция, очень похожая на болезнь Альцгеймера и черепно-мозговую травму (ЧМТ). Это состояние нарушило повседневное функционирование, а эффект продолжался по меньшей мере один год.

Выводы показали, что чем дольше пациенты находились в отделении интенсивной терапии с делирием, тем выше была вероятность развития деменции. Хотя эти результаты были шокирующими сами по себе, меня особенно встревожили данные, показывающие, что в зоне риска находились люди в возрасте тридцати, сорока и пятидесяти лет. Такие как Ричард Лэнгфорд, который был вынужден досрочно уйти в отставку с поста министра, и Сара Бет Миллер.

Я так и не смог избавиться от воспоминаний снимка мозга Сары Бет после отделения интенсивной терапии, сморщенного, словно скукоженный бицепс после снятия гипса. У женщины пятидесяти с небольшим лет был мозг сумасшедшей восьмидесятипятилетней старухи. Это воспоминание вдохновило меня на создание программы интенсивной терапии головного мозга совместно с доктором Джимом Джексоном и доктором-неврологом Рамоной Хопкинс, нашей коллегой из Университета Бригама Янга. С помощью нейровизуализации, называемой VISIONS, мы смогли получить и проанализировать МРТ головного мозга пациентов, выживших в отделении интенсивной терапии.

С нами в команде был один из моих подопечных, молодой итальянский врач-гериатр по имени Алессандро Моранди, который с головой прогрузился в проект. Любитель музыки, он вырос в городе Кремоне, на родине Страдивари, и на английском языке с сильным акцентом убеждал команду: «Если скрипка звучит фальшиво, мы должны выяснить почему!» Позже, когда я просмотрел снимки выживших в отделении интенсивной терапии, результаты меня напугали. Дисфункция мозга была налицо: визуализация выявила ту же атрофию, что и у Сары Бет, а крайние когнитивные нарушения и потеря памяти у выживших проявились в виде уменьшения размера гиппокампа и лобной коры, областей мозга, которые контролируют нейропсихологические задачи памяти и исполнительные функции.

Неудивительно, что пациенты не могли разобраться с пультом от телевизора, которым пользовались годами, или забывали, что уже принимали лекарства. Мы видели это снова и снова.

Моя пациентка потратила более тысячи долларов на штрафы за парковку, потому что постоянно забывала, где оставляла свою машину. Другой пациент чуть не потерял дом из-за того, что постоянно забывал вносить платеж по ипотеке.

Полученные данные показали, что чем тяжелее состояние делирия у пациента, тем сильнее атрофия гиппокампа и лобной коры головного мозга. Я предположил, что МРТ мозга Роба Хармера могла бы выглядеть точно так же.

Неделю спустя после получения письма я находился в своем кабинете, когда зазвонил телефон. Это была доктор Акоста. «Необходимости во встрече больше нет. Я только что говорила с Бонни Хармер, – доктор Акоста плакала. – Мистер Хармер покончил с собой». Мир вдруг остановился. Я опустился в кресло. Она продолжала говорить, но я почти не слышал ее слов. Они просто звучали у меня в ушах. Деменция. Восстановление. Пистолет. Я не знал, что сказать.

Я вышел из своего офиса в оцепенении, спотыкаясь, вошел в лифт и вышел на весенний солнечный свет. Повсюду деревья были покрыты шапками розовых и фиолетовых цветов, и, куда бы я ни посмотрел, люди казались исполненными радости. У них была цель. А Роб Хармер потерял свою. Его смерть потрясла меня до глубины души как врача, как мужа и отца. Я был опечален тем, как глубоко проникла болезнь, ведь она забрала у него всю надежду. В одну минуту он играл со своими детьми, а в следующую уже не видел для себя никакого будущего. Я часто наблюдал, как выжившие боролись, пытаясь понять, как им теперь жить по-другому, но самоубийство?.. Я покачал головой. Я мог только представить боль, которая подтолкнула его к этому шагу.