Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

Пока я шел, мне снова вспомнилось замешательство доктора Акосты в связи с симптомами Роба Хармера, и я начал думать о других людях с деменцией и болезнью Альцгеймера. У скольких из них могут быть врачи, которые никогда не связывали пребывание в отделении интенсивной терапии с последующим снижением когнитивных способностей? Как много из них, застрявших в тумане безумных мыслей, также страдают от недостатка знаний о ПИТС у их лечащих врачей? И сколько моих собственных пациентов сейчас находятся в одиночестве, в бездне отчаяния?

* * *

Тогда я этого не знал, но Бонни Хармер была медсестрой с двумя степенями магистра и докторской степенью в области образования. Она не только наблюдала делирий у пациентов, но и жила с ним – у ее мужа было это состояние. После того как мужа выписали из Больницы Генри Форда она часто думала о том, что его многодневный делирий в отделении интенсивной терапии связан с дальнейшим пошатнувшимся психическим здоровьем и когнитивными проблемами. В конце концов любопытство побудило ее обратиться к доктору Акосте в Вандербильте.

Когда я разыскал Бонни и мы встретились, я был впечатлен ее желанием кричать о ПИТС, чтобы уберечь людей от ужаса, который пришлось пережить Робу. В колледже медсестер она обучает студентов выявлять делирий и ПИТС, а также дает инструкции новым сотрудницам о том, как пользоваться методом оценки путаницы (МОП) у постели больного. Когда она рассказала мне о критической болезни Роба и его лечении, я кивнул. Это было дежавю. Его лечили стандартными методами – давали ему седативные препараты. Плюс антипсихотик для лечения делирия.

Еще в 2005 году я бы поступил точно так же. Я бы испытал облегчение, если бы спас Робу жизнь и отправил домой к семье. Тогда я, вероятно, не думал бы так много о нем, а переключил внимание на следующего пациента на каталке.

Бонни рассказала, что после выписки из отделения интенсивной терапии Роб страдал ПТСР и тревожным расстройством, которое проявлялось в виде паранойи, ночных кошмаров, флешбэков и бессонницы. У него также развилась тяжелая депрессия. Психиатр и другие врачи прописали множество лекарств и несколько методов лечения, включая терапию десенсибилизации и переработки движениями глаз (EMDR), клинический мониторинг и консультации, но пациенту ничего не помогало.

Шли годы, и Бонни начала замечать снижение когнитивных способностей. Ее муж, бывший математик и изобретатель, изо всех сил пытался вычислить простые задачи вроде «умножить пять на тринадцать», он больше не мог помогать Кэли с алгеброй. Бонни вспомнила, как сильно он любил реставрировать корветы. Он восстанавливал каркас: сначала полностью разбирал, а затем обратно собирал его. «Все дошло до того, что он не смог вспомнить, как собрать детали заново», – сказала она, качая головой. В воображении я рисовал разбросанные повсюду части машины, головоломку, полную разочарования, что стала отражением жизни Роба. Он просто не смог сложить кусочки вместе.

После обширного нейрокогнитивного тестирования семье Хармер сказали то, что они, вероятно, уже знали: Роб был полностью недееспособен, у него наблюдалась низкая скорость обработки психических действий и неспособность выполнять задачи, которые делали его таким успешным на работе. Я понял, что проблемы Роба были похожи на хроническую травматическую энцефалопатию (ХТЭ) – это деменция, которая развивается у многих профессиональных футболистов, вышедших на пенсию в возрасте около сорока лет.

В итоге Робу пришлось взять отпуск по временной нетрудоспособности на два года, чтобы получить необходимую медицинскую помощь. Ближе к концу отпуска, когда он готовился вернуться к работе, он начал чувствовать воодушевление. Бонни повысила интонацию: «Роб перешел от чувства полного отчаяния к надежде». Она вспомнила тот день, когда семья отправилась в Чикаго, чтобы купить одежду. Прогуливаясь по магазину, ее муж отвлекся и решил купить столешницу из нержавеющей стали длиной пятнадцать футов, которая была им не нужна. Бонни вспомнила свое замешательство. Роб купил стяжные ремни, чтобы привязать ее к крыше машины, однако затем начал испытывать трудности. «Этот парень, который вырос на ферме, инженер-механик, не мог понять, как справиться с ремнями, – ее голос понизился. – Это вызвало у него сильное раздражение». Я догадывался, что подобное случалось часто.

Я не уверен, что они в итоге довезли столешницу домой. Не в этом была суть рассказа, но я представил себе эту столешницу на стоянке – выброшенную из машины и оставленную. Просто как еще одно напоминание о жизни, пошедшей наперекосяк.