Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

С моего первого дня ухода за Сарой Боллич в Благотворительной больнице я сконцентрировался на развитии ее критического заболевания. Как стажер и полноценный сотрудник больницы, я был сосредоточен на спасении жизней, и каждое мое действие отражало эту цель. Когда нам в срочном порядке доставляли пациентов, чьи органы отказывали, мы реагировали быстрыми вмешательствами, «прокладывая и настраивая трубки», как мы это называли, и подключали больных к системе жизнеобеспечения.

Если состояние пациента ухудшалось, мы вмешивались еще сильнее: ставили несколько капельниц и катетеров, аппарат для диализа. По прошествии критического момента, мы начинали убирать все, что поставили. Это могло произойти через несколько дней или недель после поступления пациента в отделение интенсивной терапии. И, только когда мы спасали их жизни, мы начинали думать о следующих шагах.

Это был классический способ. Лишь позже, когда я начал понимать последствия всех этих вмешательств, я подумал, что у интенсивной терапии есть две цели. Первая – это практическая помощь, интубация, установка капельниц; вторая – это качество жизни, например ранняя мобильность пациента. С помощью нового подхода мы начали смещать фокус на вторую цель.

Теперь, когда больной поступал в отделение интенсивной терапии, мы должны были думать не только о том, чтобы спасти жизнь. Мы хотели следить за долгосрочными результатами физического и психического здоровья.

Для меня это означало, что на вторые сутки после того, как мы стабилизировали пациента в отделении интенсивной терапии, я уже должен был думать об уменьшении или устранении эффекта нашего вмешательства. Если это было безопасно и выполнимо – это мы определяли индивидуально для каждого, – мы снимали химические и физические ограничения и выводили человека из неподвижного состояния и изоляции. Цель состояла в том, чтобы освободить пациента. Как сказал британский специалист по медицинской этике Гордон Данстан, «успех интенсивной терапии не должен измеряться только статистикой выживаемости, как если бы каждая смерть была медицинской неудачей. Он должен оцениваться качеством сохраненных или восстановленных жизней».

На практике я знал, что достичь этого трудно. Однако к 2014 году мы начали добиваться больших успехов. В Вандербильте под руководством доктора Арта Уилера, одного из директоров отделения интенсивной терапии, мы перепроектировали больничные палаты. Теперь они были просторными, практичными, и в них было много света. В каждой из 150 улучшенных комнат располагалась комфортная зона для членов семьи или друзей, чтобы посидеть или поспать рядом с кроватью их больного близкого. Ванные комнаты теперь вмещали душевые кабины, чтобы пациент, как только его экстубировали, мог мыться под наблюдением специалиста. В палатах лежали паркетные полы, висели картины на стенах и стояли кровати, которые имели функцию включения музыки и инструкции на разных языках. И теперь я знал, что, если пациент говорит на лаосском языке – или на любом другом языке, – у нас есть переводчик по вызову. Я сам выступал за эту идею.

Мы попросили членов семей принести личные вещи – фотографии, одеяла, книги и самодельные плакаты, – чтобы комнаты казались пациентам знакомыми. Теперь все это выглядело намного дружелюбнее, в отличие от стерильных и безликих палат, в которых больные страдали раньше.

Доктор Арт Уилер и доктор Тодд Райс, другой директор нашего отделения интенсивной терапии, были сторонниками ранней мобильности. Они пользовались большим уважением сообщества реаниматологов, и их руководство задало тон новому подходу.