Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

На протяжении последних восьми лет я наслаждался своими ранними утренними ритуалами, когда мог: я катался на велосипеде по району с Баттером, нашей новой собакой. Баттер был метисом и получил имя в честь любимых вкуснейших новоорлеанских десертов. В одной руке я держал поводок, а другой – управлял рулем велосипеда. Сосед однажды пытался повторить подобное, но сломал запястье; у меня, кажется, пока все получается. Баттер прыгает возле меня, его язык выскальзывает из пасти. Во время поездки я стараюсь фокусироваться на том, что происходит вокруг: любуюсь звездами, когда они гаснут к утру, или наблюдаю за расцветающей зарей.

Когда мы с Баттером возвращаемся домой, я немного оттягиваю начало рабочего дня, занимаюсь медитацией, болтаю с Ким, прежде чем отправиться в больницу. После обхода пациентов я смещаю фокус: часто пишу электронные письма, текстовые сообщения и заметки себе и другим. Когда я перечитываю их позже, то замечаю, что аббревиатура ICU (англ. Intensive care unit – «отделение интенсивной терапии») слышится как «Я вижу тебя» (I see you). Раньше я съеживался при виде этой «ошибки», которая превращала мое письмо в тарабарщину, и чувствовал необходимость отправить последующие электронные письма с извинениями. Но сейчас я просто улыбаюсь.

Всегда приятно, когда нам напоминают о главной цели в реанимации: сделать так, чтобы наши пациенты знали, что их видят, а их голоса слышат.

Мой друг, доктор Габриэль Херас Ла Калле, известный реаниматолог в Мадриде, Испания, и основатель/директор проекта по гуманизации интенсивной терапии (Proyecto HU-CI), описывает отделение интенсивной терапии как камеру деперсонализации: место, в котором люди лишены индивидуальности, своей истории жизни, потребностей и ценностей. То есть всего, что делает их теми, кто они есть. Недавно доктор Херас поделился со мной поразительным изображением, – мы предположили, что оно было сделано доктором Томасом Морроу, – на котором были показаны люди, движущиеся по конвейерной ленте в палату; там они превращались в безликих пациентов, прежде чем выйти, готовыми к приему медицинскими бригадами. Их стремления и особенности, предпочтения и воспоминания исчезли. Каждый день я стараюсь не допускать этого.

Я постоянно вспоминаю фразу доктора Хераса: Cada persona es un mundo – «каждый человек – это целый мир».

Я прошел долгий путь: сначала я видел в своем пациенте только легкое, которое мне нужно было исправить, – сейчас мне кажется почти невероятным оглядываться на этого «другого меня» с лазерной указкой, направленной на разрушающиеся органы больного. Я привык разбираться с проблемами с научной точностью: я видел своих пациентов сквозь призму компьютерной томографии или рентгеновского снимка – люди сводились к чисто физическому изображению. Я думал, что пробиваюсь сквозь шум. Теперь я знаю, что шум тоже имеет значение.

Когда я был студентом, меня учили сначала составлять историю болезни в настоящий момент, затем историю прошлых болезней и только потом учитывать социальную составляющую пациента. Теоретически это был момент, когда мы должны были узнать личные моменты жизни нашего подопечного. В реальности же врачи были постоянно заняты, и изучение социальной истории пациента сводилось к нескольким вопросам: насколько успешны вы были в школе и какова ваша профессия? Какие болезни распространены в вашей семье? Курите ли вы, пьете или принимаете наркотики? Эти вопросы никогда не были первичны, и во многих случаях, даже когда критическая болезнь протекала тяжело и нависала тень смерти, их, по правде сказать, никогда не задавали.

Теперь, когда мои пациенты приходили в сознание, были мобильны с самого начала пребывания, а вероятность развития делирия была мала, атмосфера в отделении интенсивной терапии изменилась. Мы, врачи, все еще заняты и чувствуем необходимость скорее перейти к следующему шагу лечения, но больные часто находятся в сознании и смотрят на нас, поэтому нам приходится разговаривать. Я вижу, как медсестры подшучивают, когда выясняют, за кем они ухаживают, просят у родственников информацию, чтобы углубить взаимодействие, – и делают это еще до того, как пациенты проснулись.

Меня беспокоило, что врачи и медсестры в телевизионных шоу шли намного впереди нас. В течение многих лет писатели наделяли своих персонажей-пациентов тщательно продуманными историями, запутанной личной жизнью и сложной семейной динамикой – тем, что заставляло нас сопереживать и больным, и врачам, спасавшим их.

Когда я стал старше, то позволил себе перейти от чисто интеллектуального подхода к более эмоциональному. Я понял, что медицинские знания и технические навыки важны для ухода за моими подопечными, но самих по себе их недостаточно. Теперь мне хочется понять, что чувствует и думает пациент и как я могу наилучшим образом удовлетворить его потребности.