Хирурги, святые и психопаты. Остросюжетная история медицины

Озинский сделал инъекцию кальция и калия, а затем обратился к стимулятору изопреналину. В 06:13 бригада предприняла третья попытку отключить АИК. Все замолкли в тревожном ожидании, но на этот раз левый и правый желудочки продолжили сокращаться. Может, не слишком мощно, но достаточно неплохо. Кровяное давление держалось на жалких 70 мм рт. ст. несколько минут, а затем резко пошло вверх. Озинский и Барнард с надеждой посмотрели на монитор. Когда африканский рассвет озарил небо над Столовой горой[88], туман в операционной «А» начал рассеиваться. Четыре коротких слова Барнарда прервали всеобщее молчание: «Jesus, dit gaan werk!» («Бог мой, это сработает!») Волна облегчения пронеслась по операционной и смотровой галерее. Так созидалась история.

Одна из медсестер обняла Барнарда, и его лицо просияло. Он отчаянно хотел стать первым, и ему это удалось.

Один из наблюдателей, стоявших в галерее, позднее признался: «Атмосфера была фантастическая. У меня началась легкая истерика, я едва осмеливался дышать. Невероятное напряжение».

Однако это был не конец: когда лейкоциты Вашканского встретились с чужеродными белками сердца Дарваль, все только начиналось. Макрофаги и лимфоциты распознали чужаков и дали костному мозгу команду действовать. Несмотря на вселяющую оптимизм совместимость, донорское сердце было крысой в гнезде шершней. И шершни незамедлительно попытались от нее избавиться.

Барнард оставил Хьюитсона и Хичкока закрывать грудную клетку, а сам пошел выкурить сигарету. Брат Мариус присоединился к нему в комнате отдыха для хирургов и замерил его пульс – 140 ударов в минуту. Было сделано два звонка. Первый разбудил главного врача больницы: «Сэр, мы только что пересадили сердце, пациент в порядке». Второй звонок был Лапе Муноику из Исполнительного совета по здравоохранению Кейптауна, в результате которого премьер-министр Балтазар Йоханнес Форстер в течение часа узнал о трансплантации. После этого Крис поговорил со своей женой Лувтье, не подозревавшей, что эта операция в итоге разрушит их брак. В течение нескольких часов пресса со всего мира оказалась в Кейптауне. В первую очередь был задан вопрос о том, кому принадлежало донорское сердце: черному или белому человеку?

Рисунок 11.2: А. Барнард и его команда на ступенях больницы Грут-Шур.

Послеоперационный уход был тщательным. После инцидента с перфузией все испытали огромное облегчение, как только Вашканский снова открыл глаза. Иммуносупрессию стероидами и азатиоприном начали уже в день операции. Сердце облучили кобальтом на пятый, седьмой и девятый день после транслантации. Вашканского держали в изоляции в операционной первые несколько дней, чтобы свести к минимуму риск инфекции.

Для тех, кому было поручено осуществлять уход за Вашканским, это была возможность для исследований. Хотя словосочетание «источник тревоги», пожалуй, подойдет лучше. Первым поводом волнения полсужил учащенный сердечный ритм, который устранили дигоксином.

Рисунок 11.2: Б. Луис Вашканский восстанавливается во время ухода в операционной.

Луис, по сути, получил новую жизнь. Он сказал Энн: «Когда я пришел в себя, я снова мог дышать. Я не хватал ртом воздух. Я мог дышать, потому что мне починили сердце».

Точнее говоря, родное сердце Луиса уже было законсервировано в формалине. Он хорошо себя чувствовал благодаря молодому органу Дениз. Теперь эти два органа бок о бок выставлены в музее больницы Грут-Шур.

Иммуносупрессия с целью профилактики отторжения неизбежно повышала риск инфекции. Всем, кто навещал Вашканского или ухаживал за ним, нужно было носить защитную одежду, а с его тела ежедневно брали бактериологические образцы. Первые результаты трансплантации были невероятными. Его почки выделяли литры жидкости, и сильно отекшие ноги и печень заметно уменьшились. Сахарный диабет стал лучше поддаваться инсулинотерапии, и Вашканский больше не страдал одышкой.