Хирурги, святые и психопаты. Остросюжетная история медицины

В среду, 20 декабря, больничные рождественские вечеринки были в самом разгаре, но не для кардиологической бригады. Крису позвонили по поводу бактериологического исследования: «Профессор, я думаю, вам следует немедленно приехать. Мы только что вырастили клебсиеллы и псевдомонады из вчерашних образцов мокроты. Мы уверены, что у него пневмония». Так вышло, что за несколько дней до этого у пациента обнаружили клебсиеллу в ротовой и носовой полости. Там они безвредны, но в легких с подавленным иммунитетом они губительны. Обе бактерии чувствительны к особому коктейлю из антибиотиков, но не к назначенному ранее пенициллину.

Последовала еще одна попытка повлиять ситуацию: высокие дозы таргетных антибиотиков, увеличение вентиляционного давления и большие дозы изопреналина для поддержки кровообращения. Несмотря на это, содержание кислорода в крови Вашканского продолжало снижаться. Легкие кишели бактериями, для борьбы с которами не осталось лейкоцитов. Сердце Дениз продолжало качать кровь, но кислорода для транспортировки было слишком мало. Решили, что в крайнем случае его подключат к АИК, но Шрир и Озинский знали, что это бесполезно. В звонке, который сделал Шрир, изначально направивший Вашканского к Барнарду, в три часа ночи, он ясно обозначил свою позицию: «Послушай, Крис, Вашканский клинически потерян. Это понимают все, кроме тебя».

В четверг, 21 декабря, в 05:00 из-за септического шока артериальное давление Вашканского упало до критического уровня. Кровь почернела из-за нехватки кислорода, но донорское сердце умирало так же медленно, как и в груди Дениз. Наконец оно зафибриллировало, и Пепендик, медсестра отделения интенсивной терапии, расплакалась. Большинство преданных делу медсестер плакали, но не потому, что первая в мире пересадка сердца потерпела неудачу, а потому, что они беспокоились о Луисе, как и должно было быть. Гордость всей нации сменилась отчаянием.

Было проведено вскрытие, после чего Барнард обратился к мировым СМИ. Он сделал простое заявление: «Луис Вашканский, первый человек, перенесший пересадку сердца, скончался сегодня утром в больнице Грут-Шур в Кейптауне. Он прожил восемнадцать дней с сердцем 25-летней молодой женщины». Теперь, однако, все знали, что он умер из-за неправильного диагноза и слишком высоких доз иммуносупрессивных препаратов.

Посмертное патологоанатомическое исследование показало, что легкие, хронически поврежденные курением, сочились сине-зеленым гноем. Маленькое посиневшее сердце плавало в старой крови внутри просторного перикарда. Удивительно, но признаков отторжения органа не было: ни отека перикарда, ни лимфоцитарной инфильтрации. Врачей обвинили в том, что при постановке правильного диагноза смерть можно было легко предотвратить. Слишком много интервью в ущерб клинической сосредоточенности?

Это был поучительный опыт, но опустошение быстро сменилось решимостью. Именно так ведут себя кардиохирурги. Нужно похоронить мертвых и двигаться дальше.

Через три дня после операции в Кейптауне Адриан Кантровиц взял крошечное сердце младенца с тяжелыми патологиями мозга и пересадил его двухлетнему ребенку, обреченному из-за гипоплазии левых отделов сердца[90]. Следующий кандидат Барнарда, по имени Филип Блайберг, уже был в больнице.

Еще до смерти Вашканского группа выдающихся кардиохирургов со всего мира собралась в отеле «Плаза» в Нью-Йорке, чтобы обсудить этические последствия первой трансплантации. Чарльз Бейли, который и сам «баловался» трансплантациями, заявил, что эту операцию провели на десять лет раньше, чем следовало. Джейкоб Циммерман, коллега Бейли из больницы святого Варнавы, согласился и добавил: «Для врачей неправильно с медицинской и моральной точек зрения стоять у постели неизлечимо больного пациента в ожидании его скорой смерти, чтобы покорее забрать органы». Однако Дональд Росс, бывший одногруппник Барнарда из Южной Африки, и Оке Сеннинг из Швеции сказали, что будут заниматься пересадкой органов, и выразили надежду, что скоро будут созданы «банки сердец», где органы будут храниться и предоставляться по требованию. В Хьюстоне Майкл Дебейки основал комитет, который должен был решить, следует ли Бейлору начать проводить трансплантации, в то время как Кули незамедлительно приступил к поиску доноров.