Хирурги, святые и психопаты. Остросюжетная история медицины

Я предупредил пациента, что другие врачи и медсестры, с которыми он столкнется, не смогут прощупать пульс или измерить его кровяное давление. Импеллер будет непрерывно направлять кровь в тело, и она будет течь, как вода по трубам. Кроме того, насос не издавал шума, что было настоящим благословением в сравнении с нескончаемым гулом пульсирующих левожелудочковых вспомогательных устройств и полностью искусственных сердец.

Питеру также было любопытно узнать, совместимо ли кровообращение без пульса с жизнью в долгосрочной перспективе. Я мог ответить лишь то, что мы на это надеемся. Овцы, по крайней мере, никогда не жаловались. Они были абсолютно довольны, и за ними хорошо ухаживали. Затем он задал еще один деликатный вопрос: если он вдруг потеряет сознание в больнице, и у него не будет пульса, то как все поймут, жив он или мертв? Это выходило за границы моей зоны комфорта, поэтому я ушел от ответа. Конечно, он был прав, задавая такие вопросы. Несколько месяцев спустя, зимой, один из моих пациентов с Jarvik-2000 упал дома и ударился головой. Его нашли через несколько часов. Поскольку он был холодным и не имел пульса, его отвезли в морг.

Через два дня после нашей встречи Питер дал письменное согласие на операцию. Теперь мне нужно было, чтобы профессор Филип Пул-Уилсон, главный европейский кардиолог, специализирующийся на сердечной недостаточности, согласился с нашим выбором пациента. Нам нельзя было терять время, потому что Питер мог умереть в любую минуту. Филип находился в Европе, когда я связался с ним, но любезно согласился заехать в Оксфорд на обратном пути в Лондон 19 июня. Будучи уверенным в окончательном решении, я назначил имплантацию на 20 июня, поэтому у Джарвика, Фрейзера и технических специалистов было всего несколько дней, чтобы прилететь.

Вечером 19 июня мы привезли Питера в палату кардиологического восстановления, где анестезиолог Дэвид Пиготт установил электроды для наблюдения за состоянием пациента. Старшая медсестра Дезире Робсон побрила левую сторону головы Питера, готовясь к трепанации черепа. Профессор Пул-Уилсон приехал из Хитроу в 22:30, долго разговаривал с Питером и сразу после полуночи дал добро на операцию. Мой коллега-кардиолог из Оксфорда Адриан Бэннинг сказал: «Хаутон, по сути, уже был мертв. От него остался лишь разум, полный разочарований. Как только вы переступаете за порог пригодности к трансплантации, медицине больше нечего вам предложить. Клиника каждого кардиолога полна таких несчастных людей, которые не могут работать и просто ждут смерти».

Полвосьмого утра мы все вошли в анестезиологический кабинет пятой операционной. Как всегда, Фрейзер приехал в шляпе и ковбойских сапогах. Это привычно для Техаса, но не для Оксфорда. Как только Питер заснул, мы положили его на операционный стол боком так, чтобы левая сторона головы и шеи были обнажены. Я отметил место предполагаемых хирургических разрезов несмываемым черным маркером, а затем ввел канюли в кровеносные сосуды паха, чтобы подключить Питера к АИК. Я надеялся, что нам не придется использовать его, но кровяное давление пациента уже снижалось. Обычно стимулирующий разрез скальпелем помогает, независимо от анестетика, поэтому я начал вскрывать грудную клетку слева между пятым и шестым ребрами. Так я легко получил доступ к верхушке сильно увеличенного левого желудочка спереди и к аорте сзади. Однако первоочередной задачей была надежная установка проводов и разъема в черепе, что позволило бы нам быстро включить левожелудочковое вспомогательное устройство в случае остановки сердца.

Провести провод через шею и боковую сторону головы оказалось непросто. Мы сделали С-образный разрез за левым ухом и отогнули кожный лоскут от кости.

Небольшая вилка на конце внутреннего провода затем была вставлена в титановый разъем, который мы закрепили в черепе шестью крошечными винтами. Несколько волнительная процедура, поскольку у нас не было специальных инструментов – мы просто сделали выходное отверстие и подключили пациента к аккумуляторам.

Затем я присоединил дакроновый отточный трансплантат к нисходящей аорте. Главное было верно отмерить длину, чтобы он плавно огибал диафрагму, а остальное заключалось в сшивании сосудов таким образом, чтобы соединение не протекало. Я рассек перикард вокруг огромного сердца Питера, содержащего больше фиброзной ткани, чем мышечной. Оно едва билось, и скорее дрожало, нежели сокращалось. Все еще надеясь избежать подключения к АИК, я начал пришивать удерживающую манжету, и с того момента бедное сердце Питера перестало нести единоличную ответственность за циркуляцию крови. Теперь его жизнь навсегда зависела от технологии, и это был прыжок в неизвестность.