Хижина дяди Тома

Так и ты, всеми любимая Ева, чистая звезда, озаряющая свое временное пристанище, уходишь от нас, хотя те, кому ты дорога, еще не знают этого.

Разговор Евы и Тома прервал встревоженный голос мисс Офелии:

— Ева! Ева! Такая роса, а ты все еще в саду!

Они вышли из беседки и поспешили домой.

Мисс Офелия выходила не одного больного на своем веку. С детства, живя в Новой Англии, она умела распознавать первые признаки того коварного, незаметно подкрадывающегося недуга, который губит столько прекрасных жизней и задолго до конца кладет на них печать смерти. И мисс Офелия не могла не заметить у Евы легкого сухого кашля и болезненного румянца, не могла обмануться блеском ее глаз и лихорадочной возбужденностью.

Она пробовала высказать свои опасения Сен-Клеру, но он мелкий раз с несвойственной ему раздражительностью отметал их в сторону.

— Будет вам каркать, кузина! Терпеть этого не могу! Неужели вы не понимаете, что ребенок растет? Быстрый рост всегда ослабляет детей.

— А этот кашель?

— Пустяки! Есть о чем говорить! Она, вероятно, простудилась, только и всего.

— Да, но у Элизы Джейн, у Эллен и у Мари Сендерс это начиналось точно так же.

— Перестаньте рассказывать мне всякие ужасы! Вы, так называемые опытные сиделки, всегда готовы перемудрить. Стоит ребенку чихнуть или кашлянуть, и вам уже кажется, что нее кончено. Следите за Евой, не выпускайте ее по вечерам из комнат, не давайте ей утомляться, и она скоро поправится.

Сен-Клер только говорил так, а на самом деле его тревога на дочь день ото дня становилась все сильнее. Он с волнением наблюдал за Евой и то и дело твердил, что ребенок совершенно здоров, что это желудочный кашель, который часто бывает у детей, а сам почти не отпускал ее от себя, все чаще и чаще брал с собой на верховые прогулки и чуть не каждый день приносил домой рецепты разных укрепляющих снадобий — «не потому, что девочке они нужны, а просто так… вреда от этого не будет».

Но если говорить правду, то больше всего причиняла ему боль день ото дня увеличивающаяся зрелость мыслей и чувств дочери. Не теряя своего детского очарования, она, бессознательно для себя самой, иной раз роняла слова, полные такого глубокого смысла и поистине неземной мудрости, что это можно было счесть озарением свыше. И тогда сердце у Сен-Клера сжималось, он обнимал Еву, словно это нежное объятие могло спасти ее, и клялся самому себе, что никогда, никогда не даст дочери уйти.

А Ева всеми своими помыслами стремилась лишь к тому, чтобы делать добро, чтобы согревать лаской тех, кто в этом нуждался. Сердце у нее всегда было доброе, но теперь все в дома стали замечать в ней особенно трогательную чуткость к окружающим. Она по-прежнему проводила много времени с Топси и другими негритятами, но была не столько участницей их игр, сколько зрительницей. По-прежнему смеялась над забавными проделками Топси и вдруг умолкала, и по лицу ее пробегала тень, глаза затуманивались, а мысли улетали куда-то далеко-далеко.

— Мама, — спросила она как-то Мари Сен-Клер, — почему мы не учим наших негров читать?

— Что за нелепый вопрос, Ева! Этого никто не делает.

— А почему?

— Потому что грамота им совершенно не нужна. Работать лучше они все равно не станут, а ни на что другое, кроме работы, негры не годны.

— Но они должны сами читать Библию, мама, и узнать волю божию.

— Все, что нужно, им прочтут.

— А мне кажется, мама, Библию надо читать самому. Ведь чтец около них не всегда бывает.

— Какая ты странная девочка, — сказала Мари.

— Мисс Офелия научила Топси грамоте, — стояла на своем Ева.

— Да, но ты видишь, к чему это привело? Более отвратительной девчонки я в жизни не видела!

— А бедная няня! — продолжала Ева. — Она так любит Библию, ей так хочется научиться грамоте. Что она будет делать, когда я не смогу читать вслух?

Мари ответила, не прерывая своего занятия (она разбирала вещи в комоде):

— Со временем, Ева, у тебя будут другие дела и обязанности помимо чтения Библии. В том, что ты читаешь вслух неграм, ничего плохого нет. Я сама это делала, когда была здорова. Но как только ты начнешь выезжать и думать о нарядах, у тебя не останется ни одной свободной минуты. Вот смотри: эти бриллианты я подарю тебе к твоему шестнадцатилетию. Я тоже надевала их на свой первый бал. Ах, Ева, если бы ты знала, какой я тогда имела успех!

Ева взяла футляр, вынула оттуда бриллиантовое колье и устремила на него задумчивый взгляд своих больших глаз. Мысли ее витали где-то далеко.

— Какая ты вдруг стала серьезная! — воскликнула Мари.

— Мама, а эти бриллианты дорого стоят?

— Ну еще бы! Папа выписал их мне из Франции. Это целое состояние.

— Как бы мне хотелось, чтобы они были мои, — сказала Ева, — и чтобы я могла сделать с ними все, что захочу!

— А что бы ты с ними сделала?

— Продала бы, купила бы на эти деньги имение в свободных штатах, переселила бы туда всех наших негров, наняла бы учителей, чтобы они учили их читать Библию и писать…

Мари рассмеялась, не дав ей договорить:

— Да это настоящий пансион для негров! А игре на фортепьяно и рисованию по бархату ты бы тоже их обучала?