Хижина дяди Тома

— Что и говорить! Ваши сыновья, воспитанные подобно Энрику, будут хорошей охраной у порохового погреба — в них столько хладнокровия, выдержки! Вспомни пословицу: «Если не властвуешь над собой, не берись властвовать над другими».

— Да, это серьезный вопрос, — в раздумье проговорил Альфред. — Воспитывать детей при нашей системе нелегко. Она дает слишком большой простор страстям, которые в нашем климате и без того горячи. Энрик доставляет мне много беспокойства. Он мальчик великодушный, добрый, но стоит ему вспылить, и с ним буквально нет сладу. Я думаю послать его учиться на Север, где еще не забыли, что такое послушание. Кроме того, там он будет среди равных, а не среди подчиненных.

— Вот видишь! Значит, в нашей системе есть серьезный изъян, если она мешает нам выполнять важнейшую обязанность человечества — воспитание детей.

— Есть изъяны, но есть и преимущества, — сказал Альфред. — При ней у наших мальчиков вырабатывается мужественный, смелый характер, а пороки низшей расы укрепляют в них добродетели. Мой Энрик видит, что лживость и неверность — отличительный признак рабства, и это обостряет в нем восприимчивость к красоте истины.

— Нечего и говорить, христианский подход к делу! — воскликнул Огюстен.

— Христианский или нет, но факт остается фактом, и такой подход — это еще не самое худшее на свете.

— Да, может быть, — согласился Сен-Клер.

— Мы с тобой заводили этот разговор сотни раз, Огюстен, и ни к чему не пришли. Давай лучше сыграем партию в шахматы.

Братья поднялись на веранду и сели за легкий бамбуковый столик. Расставляя фигуры на доске, Альфред сказал:

— Если бы я придерживался твоего образа мыслей, Огюстен, я не стал бы сидеть сложа руки.

— Не сомневаюсь! Ты ведь человек действия. Но что бы ты предпринял на моем месте?

— Ну, скажем, занялся бы развитием своих рабов, — с презрительной усмешкой ответил Альфред.

— С таким же успехом ты мог бы навалить на них Монблан и потом приказать им распрямить спину под этим грузом! Одиночка не может пойти наперекор обществу. Образование негров должно взять в свои руки государство, а если нет — так пусть, по крайней мере, не противодействует этому.

— Твой ход, — сказал Альфред.

Братья погрузились в игру и отвлеклись от нее лишь тогда, когда в саду послышалось цоканье лошадиных подков.

— Вот и дети, — сказал Огюстен, вставая из-за стола. — Посмотри, Альф! Ну что может быть прекраснее этого?!

И действительно, картина, открывшаяся их глазам, была прекрасна. Энрик, кудрявый, разрумянившийся, весело смеялся, наклоняясь с седла к своей очаровательной сестре. Щеки девочки разгорелись от быстрой езды, и румянец еще больше подчеркивал золото ее волос, выбившихся из-под синей шапочки.

— Какая она у тебя красавица, Огюстен! — воскликнул Альфред. — Придет время, и сколько сердец будет страдать из-за нее!

— Увы, ты прав! — с неожиданной горечью сказал Сен-Клер и, сбежав по ступенькам, снял дочь с седла. — Ева, радость моя! Ты устала? — Он прижал ее к груди.

— Нет, папа, — ответила девочка.

Но отец не мог не заметить ее прерывистого дыхания.

— Зачем же ты так быстро скакала? Ведь тебе это вредно!

— Я обо всем забыла, папа, мне было так хорошо!

Сен-Клер отнес ее в гостиную и уложил на диван.

— Энрик, ты должен беречь Еву, — сказал он. — Помни, ей нельзя быстро ездить.

— Я всегда буду ее беречь, — сказал мальчик, садясь на диван и беря сестру за руку.

Вскоре Ева стала дышать ровнее. Ее отец и дядя снова занялись шахматами, предоставив детей самим себе.

— Как мне грустно, Ева, что папа не может остаться здесь подольше! Когда я теперь тебя увижу? Если бы мы жили вместе, я бы постарался исправиться, стал бы лучше обращаться с Додо. У меня нет против него зла, просто я очень вспыльчивый. Да он и не может пожаловаться на плохое обращение. Я постоянно даю ему денег, одет он прекрасно. И вообще моему Додо живется неплохо.

— А тебе хорошо бы жилось, если б рядом с тобой не было ни одной любящей души?

— Конечно, нет!

— Но ведь ты разлучил Додо с родными, с друзьями, и теперь у него нет ни одного близкого человека.

— Ну, как же быть? Ведь мать к нему не привезешь, а полюбить его сам я не могу.

— Почему? — спросила Ева.

— Полюбить Додо? Да что ты, Ева! Он мне может нравиться или не нравиться, но кто же любит своих слуг?

— Я люблю.

— Вот странно!

— Ведь в Библии сказано, что нужно любить всех.

— Ну, в Библии… Там много чего сказано, но кому же придет в голову это выполнять?

Ева ничего не ответила и устремила задумчивый взгляд куда-то вдаль.

— И все-таки, Энрик, — сказала она после долгого молчания, — постарайся полюбить Додо, не обижай его… хотя бы ради меня.

— Ради тебя, дорогая кузина, я готов полюбить кого угодно, потому что ты лучше всех на свете! — воскликнул Энрик и весь вспыхнул.

Но Ева выслушала его спокойно, ничуть не изменившись в лице.

— Вот и хорошо! — сказала она. — Только смотри не забудь своего обещания.

Звонок к обеду прервал их разговор.

Глава XXIV. Предзнаменования