Хижина дяди Тома

Но щемящая боль переполняла сердце Евы к тем, кого ей предстояло покинуть. И больше всего к отцу, так как она, не отдавая себе в том отчета, чувствовала, что у отца нет никого дороже ее на всем свете. Она любила и мать и, со свойственной детям безграничной верой в непогрешимость мамы, только печалилась и терялась, чувствуя ее эгоизм. Многое в материнском характере было непонятно Еве, но она старалась мириться с этим, утешая себя тем, что мама есть мама, и продолжала любить ее.

А как Ева жалела преданных слуг, в жизни которых она была светлым лучом! Дети не склонны к обобщениям, но этой не по летам вдумчивой девочке глубоко запало в сердце все то зло, которое порождает система рабства. Ей хотелось что-то сделать для негров — спасти их, — всех, не только своих, и этот горячий порыв воли представлял собой такой печальный контраст с ее хрупким обликом.

— Дядя Том, — сказала однажды Ева, подняв глаза от Библии, — я понимаю, почему Христос хотел умереть за нас.

— Понимаете, мисс Ева?

— Да, потому что я сама так чувствую.

— А вот я вас что-то не пойму.

— Мне трудно объяснить это. Но когда я увидела тех несчастных на пароходе… и тебя… помнишь? Кто расстался с матерью, кто с мужем, матери оплакивали своих детей… Когда я узнала про бедную Прю и про многое другое — как это все ужасно! — тогда мне стало ясно, что я умру с радостью, лишь бы моя смерть искупила все эти несчастья. Ах, Том! Если б можно было умереть за них! — горячо проговорила девочка, касаясь его руки.

Во взгляде Тома, устремленном на нее, было благоговение, и когда она убежала на голос отца, он долго утирал слезы, глядя ей вслед.

— Не удержать нам здесь мисс Еву, — немного позже сказал Том няне. — На челе ее печать господа.

— Да, да! — воскликнула няня, воздев руки. — Я всегда это говорила, всегда. Не жилица она на белом свете — по глазам видно. Сколько раз я повторяла это мисс Мари! И сбудутся мои слова, все мы знаем, что уйдет от нас ягненочек бесценный.

Ева поднялась на веранду, где сидел ее отец. Был вечер, и лучи заходящего солнца окружили сиянием эту детскую фигурку в белом платье, заиграли в золоте волос, в пылающих глазах, подчеркнули лихорадочный румянец.

Сен-Клер позвал дочь, чтобы показать статуэтку, купленную ей в подарок, и сердце его мучительно сжалось, когда она поднялась по ступенькам. Бывает в мире красота, такая хрупкая, такая пронзительная, что мы не в силах любоваться ею. Сен-Клер привлек Еву к себе и забыл, зачем звал ее.

— Ева, родная моя, тебе лучше? Правда, лучше?

— Папа, — с неожиданной твердостью сказала Ева, — я давно хочу поговорить с тобой. Давай поговорим сейчас, пока мне не стало хуже.

Сен-Клер, весь дрожа, усадил ее на колени. Она прижалась головой к его груди и сказала:

— Зачем таить это про себя, папа? Я скоро покину вас… покину и больше никогда не вернусь. — И девочка всхлипнула.

— Ева, милая, перестань! — воскликнул Сен-Клер, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Это просто нервы, вот ты и приуныла. Гони прочь мрачные мысли! Смотри, что я тебе купил!

— Нет, папа, — сказала Ева, мягко отстраняя его руку, — не обманывай себя. Мне не стало лучше. Я знаю, что скоро уйду от вас. И если б не ты, папа, и не все мои друзья, я была бы очень счастлива. Мне хочется уйти отсюда, очень хочется!

— Дитя мое! Откуда у тебя эта грусть? Я сделал все для твоего счастья…

— На небесах лучше, папа, хотя ради моих друзей я согласилась бы жить. Ты подумай, как не грустить мне, когда вокруг столько горя! И все-таки… все-таки мне больно расставаться с тобой!

— О чем ты говоришь? Что тебя так печалит?

— Многое, папа… Я горюю о наших несчастных невольниках. Они так любят меня, так ласковы со мной… Ах, папа! Если б их можно было освободить!

— Дитя мое! Разве им плохо живется у нас?

— А если с тобой что-нибудь случится, что будет тогда? Таких, как ты, мало. Дядя Альфред совсем другой, и мама тоже другая. А вспомни хозяев несчастной Прю! Какие люди бывают жестокие! — И плечи у Евы вздрогнули.

— Ева! Ты слишком впечатлительна. Как я мог допустить, чтобы при тебе рассказывали все эти истории!

— Вот это меня и огорчает, папа. Ты хочешь, чтобы я жила счастливо, не зная горя, и даже никогда не слыхала ничего печального. Это нехорошо: ведь у других людей вся жизнь — сплошное горе, сплошные страдания. Я должна все знать. И вот я думаю, думаю… Папа, а разве нельзя отпустить на волю всех рабов?

— Ты задала мне трудный вопрос, дорогая. Рабство — большое зло, в этом не может быть никакого сомнения. Так думают многие, в том числе и я. Мне очень хотелось бы, чтобы в нашей стране не осталось ни одного раба. Но как это сделать, я не знаю.

— Папа, ты такой благородный и добрый и так хорошо умеешь говорить! Тебе удалось бы убедить других людей, и они отпустили бы своих рабов на волю. Когда я умру, папа, подумай обо мне и сделай это ради меня! Я и сама освободила бы наших невольников, если бы могла.

— Когда ты умрешь? Ева, не надо так говорить! — с болью в сердце воскликнул Сен-Клер. — Ты единственное, что у меня есть на свете!