Хижина дяди Тома

Через два дня Альфред с сыном уехали, и с этого времени Ева, для которой игры и прогулки в обществе двоюродного брата были непосильны, начала быстро слабеть. До сих пор Сен-Клер избегал советоваться с врачами, боясь услышать от них страшную истину, но последние дни Ева чувствовала себя так плохо, что не выходила из комнаты, и он наконец решился вызвать к ней врача.

Мари Сен-Клер, поглощенная своими новыми воображаемыми недугами, не замечала состояния дочери. Она твердо верила, что ее муки не сравнимы ни с чем, и возмущалась, когда кто-нибудь из домашних осмеливался пожаловаться на недомогание. Это все от лени, от распущенности, утверждала Мари. Побыли бы на ее месте, тогда узнали бы, что такое настоящие страдания.

Мисс Офелия не раз пыталась пробудить в ней материнскую тревогу, но безуспешно.

— Девочка совершенно здорова, — возражала Мари. — Она бегает, резвится, играет как ни в чем не бывало.

— Но у нее не проходит кашель.

— Кашель? Ах, что вы мне рассказываете! Я всю жизнь кашляю. Когда я была в возрасте Евы, у меня подозревали чахотку. Няня проводила все ночи у моей постели. А вы говорите, у Евы кашель. Пустяки!

— Она слабеет с каждым днем, у нее одышка.

— Бог мой! Я живу с одышкой годы! Это нервы, и больше ничего.

— А испарина по ночам?

— У меня тоже испарина, вот уже лет десять. Ночные сорочки хоть выжимай! Простыни приходится развешивать для просушки. Разве Ева потеет так, как я?

Мисс Офелия решила на время замолчать.

Но теперь, когда болезнь Евы была несомненна и в доме появился врач, Мари вдруг круто изменила свою тактику.

Так она и знала, так она и предчувствовала, что ей суждено стать самой несчастной матерью на свете. Единственная, горячо любимая дочь сходит в могилу у нее на глазах, а она сама еле жива! И Мари заставляла няню проводить около себя все ночи напролет, а днем капризничала больше, чем когда-либо, словно черпая силы в своем новом несчастье.

— Мари, дорогая, перестаньте! — успокаивал ее Сен-Клер. — Не надо отчаиваться.

— Где вам понять материнское сердце, Огюстен! Вы и раньше мне не сочувствовали, а теперь и подавно.

— Но зачем приходить в отчаяние, как будто надежды уже нет!

— Я не могу относиться к этому с таким безразличием, как вы, Сен-Клер. Если вас не беспокоит здоровье единственной дочери, то обо мне этого никак нельзя сказать. После всего, что я вынесла, еще один удар! Да я этого не переживу!

— Ева всегда была хрупкого здоровья, — говорил Сен-Клер. — Кроме того, быстрый рост истощает детей. Ее теперешнее состояние я приписываю летней жаре и приезду Энрика, с которым она столько играла и бегала. Доктор уверяет, что надежда на выздоровление есть.

— Ну что ж, если вы предпочитаете видеть все в розовом свете, воля ваша. Есть же такие счастливцы, которым бог дал черствое сердце! А моя чувствительность несет мне одни страдания. Как бы я хотела обладать вашим спокойствием!

И все домочадцы желали ей того же, ибо Мари использовала свое новое несчастье как предлог, чтобы изводить окружающих. Все, что говорилось, все, что делалось или не делалось в доме, служило ей лишним доказательством того, что она окружена черствыми, бессердечными людьми, равнодушными к материнскому горю. Ева не раз слышала ее причитания и выплакала все глаза, жалея бедную маму и чувствуя себя виновницей ее страданий.

Прошло недели две, и в здоровье девочки наступило заметное улучшение — одно из тех обманчивых затиший, которыми эта безжалостная болезнь так часто усыпляет любящие сердца, сжимающиеся болью за близкого человека. Шаги Евы снова послышались в саду и на веранде. Она снова смеялась, играла. И отец, вне себя от радости, говорил, что скоро девочка будет совсем здорова. Только мисс Офелия знала истинную цену этой короткой отсрочке.

И еще одно сердце не хотело обманывать себя — сердце маленькой Евы. Чей спокойный, внятный голос иной раз говорит душе, что дни ее на земле сочтены? Может быть, это глухой инстинкт угасающей природы человеческой или невольный трепет души, близкой к бессмертию? Как бы там ни было, в сердце Евы жила уверенность, что небеса близки, — уверенность пророческая, безмятежная, как золотой вечерний свет, отрадная, как осенняя тишина. И детское сердце Евы не знало тревоги, печалясь лишь о родных, о близких. Ибо эта девочка, которую так лелеяли, девочка, которую ждало все самое хорошее в жизни, что может дать любовь и богатство, не страшилась смерти.

Вместе со своим простодушным и уже не молодым другом она помногу читала книгу, где ей был дорог образ того, кто любил малых сих, и в ее раздумьях над прочитанным он мало-помалу приблизился к ней из дали веков, став живой всеобъемлющей реальностью. Его любовь проникала ей в душу с неземной нежностью, и к нему она стремилась, к нему — в его обитель.