Хижина дяди Тома

— У бедной Прю тоже был ребенок… единственное ее сокровище. Она слышала, как он плачет, и ничего не могла поделать. Папа, эти несчастные люди любят своих детей не меньше, чем ты любишь меня! Помоги им! Няня постоянно плачет о своих ребятишках. И Том стосковался по родным. А сколько других негров живет в разлуке с семьей! Как это ужасно, папа!

— Ну хорошо, хорошо, дорогая! — ласково сказал Сен-Клер. — Я сделаю все, что ты захочешь, только не огорчайся и не говори о смерти.

— И обещай мне, папа, отпустить Тома на волю, когда я… — она запнулась, потом неуверенно договорила, — когда я уйду…

— Хорошо, моя дорогая. Все будет сделано. Все, о чем ты просишь.

— Папа, милый, — сказала девочка, прижимаясь пылающим личиком к его лицу, — как бы мне хотелось, чтобы мы с тобой были вместе!

— Где, дорогая? — спросил Сен-Клер.

— В господней обители. Там такая тишина, такой покой, там так хорошо. — Ева говорила о небесах, словно о знакомом месте. — Разве тебе не хочется туда, папа?

Сен-Клер еще крепче прижал дочь к груди и ничего не ответил ей.

— Ты придешь ко мне, — продолжала Ева с той спокойной уверенностью, которая неизвестно откуда бралась у нее в такие минуты.

— Да, приду туда следом за тобой. Я не забуду тебя.

Вечерние тени становились все гуще и гуще, а Сен-Клер все сидел, прижимая к груди хрупкое тельце дочери. Глаз своей Евы он не видел, но голос ее, как голос духа, звучал у него в ушах, и перед ним, словно в Судный день, предстало все его прошлое: молитвы и гимны, что пела мать, юношеские порывы, стремление к добру… А между прошлым и настоящей минутой лежали годы, полные светских утех и скептицизма и того, что именуется респектабельной жизнью. О многом, очень о многом можно передумать за один миг. Сен-Клер чувствовал все это, но молчал, и когда совсем стемнело, он отнес Еву в спальню, уложил в постель и, выслав из комнаты слуг, сам убаюкал дочь.

Глава XXV. Маленькая проповедница

Был воскресный день. Сен-Клер курил сигару на веранде, откинувшись на спинку бамбукового кресла. Мари лежала на кушетке под легким, прозрачным пологом от комаров и держала в руках изящно переплетенный молитвенник. Она взялась за него только потому, что было воскресенье, и притворялась, будто читает молитвы, а на самом деле нет-нет, да и погружалась в сладкую дремоту.

Мисс Офелия, произведя кое-какие расследования, отыскала неподалеку от виллы Сен-Клеров методистскую общину и отбыла на ее молитвенное собрание, взяв с собой Еву. Повез их и коляске Том.

— Огюстен, — сказала Мари, открыв наконец глаза, — надо послать в город за доктором Пози. Я уверена, что у меня неладно с сердцем.

— Зачем же вам понадобился Пози? Врач, который пользует Еву, тоже очень знающий.

— Со всякой болезнью к нему не обратишься, а у меня, по-видимому, что-то очень серьезное, — сказала Мари. — Я уж третью ночь об этом думаю. Не могу спать — такие боли, такое странное ощущение в груди!

— Ах, Мари, вы просто не в духе! Я уверен, что никакой болезни сердца у вас нет.

— Ну, разумеется! — воскликнула Мари. — Я была готова к этому. Еве стоит только кашлянуть или чуть прихворнуть, и вы уже вне себя от тревоги! А до меня вам дела нет.

— Если вы хотите во что бы то ни стало иметь больное сердце, я не буду лишать вас такого удовольствия, — сказал Сен-Клер.

— Надеюсь, что вам не придется пожалеть о своих словах, когда будет поздно. Хотите — верьте, хотите — нет, а тревога за Еву и уход за нашей бедной девочкой только обострили мою болезнь. Я-то давно о ней подозревала.

«Трудно догадаться, о каком уходе говорит Мари», — подумал Сен-Клер и, как и подобало такому «злодею», молча продолжал курить сигару, до тех пор пока к крыльцу не подъехала коляска, из которой вышли мисс Офелия и Ева.

По своему обыкновению, мисс Офелия прежде всего проследовала к себе в спальню снять шляпку и шаль, а Ева подбежала к отцу, забралась к нему на колени и стала рассказывать о молитвенном собрании.

Прошло минуты две, и вдруг из комнаты мисс Офелии донесся ее громкий, возмущенный голос.

— Опять Топси натворила каких-то бед! — сказал Сен-Клер. — Бьюсь об заклад, что это она прогневала кузину.

И не успел он договорить, как негодующая мисс Офелия появилась в дверях, таща за руку маленькую преступницу.

— Иди сюда, иди! — приговаривала она. — Я сейчас все расскажу твоему хозяину.

— Ну, что случилось? — спросил Огюстен.

— То случилось, что я отказываюсь от этой девчонки! Сил моих больше с ней нет! Всякому терпению есть предел! Я заперла ее в комнате и велела выучить наизусть один гимн. И как вы думаете, что она натворила? Подглядела, куда я прячу ключ от комода, забралась в ящик, вытащила оттуда шелк для отделки шляпок и разрезала его кукле на платье! Это же неслыханное безобразие!

— Я вам говорила, кузина, что с неграми добром ничего не сделаешь, — сказала Мари. — Будь на то моя воля, — и она бросила укоризненный взгляд на Сен-Клера, — я бы отослала эту девчонку на конюшню и приказала бы как следует высечь ее. Она бы у меня долго этого не забыла!