Хижина дяди Тома

— Как она напоминает мне мою мать! — сказал он мисс Офелии. — Она была права: если мы хотим, чтобы слепцы прозрели, надо поступать так, как поступал Христос — призвать их к себе и возложить руки им на голову.

— Не могу побороть в себе предубеждение против негров, — со вздохом проговорила мисс Офелия. — Что правда, то правда: я брезгала этой девочкой, но мне и в голову не приходило, что она об этом догадывается.

— Ребенка не проведешь, — сказал Сен-Клер. — Он всегда чувствует, как к нему относятся. Если вы питаете отвращение к детям, их благодарности не завоюешь никакими заботами, никакими милостями. Странно, но это так.

— Я ничего не могу с собой поделать, — повторила мисс Офелия. — Негры мне вообще неприятны, а эта девочка в особенности. Отвращение побороть трудно.

— А вот у Евы его нет.

— Это все ее доброта! Она сама подобна Христу. Как бы я хотела быть такой, как наша Ева! У нее многому можно научиться.

— Старшие не в первый раз получают уроки от маленьких детей, — сказал Сен-Клер.

Глава XXVI. Смерть

Не скорбите о тех, кто сходит в могилу на заре юных лет.

Спальня Евы, как и все остальные комнаты в доме, выходила на широкую веранду. С одной стороны к ней примыкали покои родителей, с другой — комната мисс Офелии. Сен-Клер обставил спальню дочери по своему вкусу, но так, чтобы ничто в ней не шло вразрез с характером и обликом ее обитательницы. На окнах висели розовые с белым кисейные занавески; пол был устлан циновкой, заказанной в Париже по собственному рисунку Сен-Клера: в середине — пышные розы, по краям — кайма из бутонов и листьев. Кровать, стулья, диваны — все было из бамбука, изящное, легкое. В изголовье кровати на алебастровом консоле стоял прекрасный мраморный ангел с поникшими крыльями и миртовым венком в руках. С венка спускался прозрачный розовый, шитый серебром полог от москитов, без чего в этих краях не обходится ни одна спальня. На мягких диванах лежали розовые атласные подушки, а над каждым из них скульптурные фигуры поддерживали прозрачные складки такого же полога, как и над кроватью. Посреди комнаты стоял легкий бамбуковый столик, на нем — белая фарфоровая ваза в форме лилии с нераспустившимися бутонами, всегда полная цветов. Рядом с вазой лежали книги и безделушки Евы, тут же стоял нарядный чернильный прибор, который ей подарил отец, заметив, с каким прилежанием она учится писать. В спальне был и камин; на его мраморной доске стояла статуя Христа, окруженного детьми, а справа и слева от нее фарфоровые вазы с цветами — ежедневными подношениями Тома. На стенах висели две-три великолепные картины, на которых тоже изображались детские сценки. Словом, все здесь говорило о безмятежном, счастливом детстве. Просыпаясь по утрам, девочка видела вокруг себя только то, что навевает тихие, радостные мысли.

Обманчивый прилив сил, поддерживающий Еву последние дни, был на исходе. Все реже и реже слышались ее легкие шаги в саду, все чаще прикладывалась она на маленький диванчик у выходящего на веранду окна и подолгу не сводила с озера задумчиво-печального взгляда.

Как-то днем, лежа с открытой Библией в руках, она услышала на веранде сердитый голос матери:

— Это еще что за новости! Ты рвешь цветы, негодница!

И до нее донесся звук шлепка.

— Миссис! Я для мисс Евы! — послышался голос Топси.

— Для мисс Евы? Лжешь! Очень ей нужны твои цветы, негритянское отродье! Убирайся отсюда вон!

Ева вскочила с дивана и выбежала на веранду.

— Мама, не гони ее! Дай мне этот букет!

— Ева, у тебя и так полная комната цветов.

— Чем больше, тем лучше, — сказала девочка. — Топси, поди сюда.

Топси подняла угрюмо потупленную голову, подошла к Еве и протянула ей свой букет. Она сделала это нерешительно и робко. Куда девалась ее былая живость и смелость!

— Какой красивый! — сказала Ева.

Букет был не столько красив, сколько оригинален. Он состоял из пунцовой герани и одной белой камелии с глянцевитыми листьями; этот резкий контраст, по-видимому, и прельстил Топси.

— Ты замечательно умеешь подбирать цветы, — сказала Ива, и Топси осталась очень довольна этой похвалой. — Поставь их вон в ту вазу, она пустая. И теперь носи мне букеты каждый день.

— Странная причуда! — сказала Мари. — Зачем тебе это нужно?

— Ничего, мама, ты только не сердись. Не будешь?

— Конечно нет, милая. Делай как хочешь… Топси, ты слышала, что тебе говорят? Смотри же не забудь!

Топси сделала реверанс и снова потупилась, а когда она повернулась к двери, Ева увидела слезинку, блеснувшую на ее черной щеке.

— Мама, я знала, что Топси хочется доставить мне удовольствие, — сказала она матери.

— Вздор! Девчонка только и ждет, как бы набедокурить. Но если тебе это нравится, пожалуйста.

— Мама, а мне кажется, что Топси теперь не такая, как прежде. Она старается быть хорошей.

— Ох! Сколько еще надо стараться, чтобы стать пай-девочкой! — с пренебрежительным смешком сказала Мари.

— Но ведь у Топси такая тяжелая жизнь!