Хижина дяди Тома

— Уж в нашем-то доме ей не на что жаловаться! Мало ли было возни с этой девчонкой! Да ведь ее ничем не проймешь ни просьбами, ни угрозами. Какой была, такой и осталась.

— Мама, ты попробуй сравнить нас! Я живу среди родных, среди друзей, у меня есть все. А Топси? Вспомни, что она вытерпела, прежде чем попасть к нам!

— Не знаю… может быть. — И Мари зевнула. — Господи, какая жара!

— Мама, ты ведь веришь, что Топси могла бы стать ангелом, как любой из нас, если б она была христианкой?

— Топси? Какая курьезная мысль! Кроме тебя, никто бы до этого не додумался. Впрочем, наверно, могла бы.

— Но, мама, разве наш господь не ее господь? Разве Иисус для Топси не спаситель?

— Может быть, и так. Ведь господь всех создал, — сказала Мари. — Где мой флакончик с нюхательными солями?

— Какая жалость… Какая жалость! — проговорила Ева, глядя на озеро вдали.

— О чем это ты? — спросила Мари.

— Почему тот, кто мог бы стать светлым ангелом и жить среди ангелов, опускается все ниже, ниже и ни от кого не получает помощи? Какая жалость!

— Это не наша вина, Ева, и незачем тебе тревожить себя такими мыслями. Я не знаю, что тут можно поделать. Надо благодарить бога за те блага, которые даны нам.

— А я не радуюсь им, — сказала Ева. — Мне так жаль несчастных — тех, у кого нет всех этих благ.

— Странные вещи ты говоришь! А я, как человек религиозный, благодарна богу за них.

— Мама, — сказала Ева, — я хочу подстричь покороче волосы.

— Зачем это? — спросила Мари.

— Чтобы раздать локоны друзьям, пока у меня еще есть силы. Позовите тетю, пусть она принесет ножницы.

Мари кликнула мисс Офелию из соседней комнаты.

Девочка приподнялась ей навстречу, тряхнув головой, распустила по плечам длинные золотистые кудри и сказала:

— Тетушка, остригите овечку!

— Что такое? — удивился Сен-Клер, входя в комнату с вазой фруктов для дочери.

— Папа, я решила подстричь волосы — они слишком густые, мне жарко от них, а локоны подарю всем домашним.

— Осторожнее! — сказал Сен-Клер мисс Офелии. — Выстригайте так, чтобы не было заметно. Евины кудри — моя гордость.

— Ну что ты, папа! — грустно проговорила Ева.

— Да, да! Ты должна быть красавицей, ведь мы с тобой скоро поедем погостить к дяде, а там тебя увидит Энрик, — весело сказал Сен-Клер.

— Нет, папа, мне там уже не бывать. К тому времени я перенесусь в другую обитель. Это правда, папа! Неужели ты не видишь, что я слабею с каждым днем?

— Не вижу и не хочу видеть! Почему ты так жестока со мной!

— Потому, что ты должен это знать, папа. И если ты мне поверишь, может, тебе будет легче.

Сен-Клер стоял, нахмурив брови, сжав губы, и смотрел, как ножницы отрезали длинные пряди золотистых волос. Девочка брала их в руки, обвивала вокруг своих тонких пальцев и складывала одну за другой на колени, с тревогой поглядывая на отца.

— Я давно это предчувствовала! — воскликнула Мари. — Это окончательно погубит мое здоровье и сведет меня в могилу. Но со мной никто не считается. Сен-Клер, вы скоро убедитесь, как я была права.

— И тем самым, вероятно, утешу вас, — с горечью ответил жене Сен-Клер.

Мари откинулась на спинку дивана и закрыла лицо батистовым платком.

Ева не сводила с родителей своих ясных голубых глаз. Это был спокойный, твердый взгляд существа, сбрасывающего с себя земные узы. Девочка все понимала, она видела, какая пропасть лежит между ее отцом и матерью.

Сен-Клер подошел и сел рядом с ней.

— Папа! — сказала Ева. — Силы мои тают день ото дня, я скоро умру, а мне еще надо о стольком поговорить с тобой, столько всего сделать. Но ты не хочешь меня слушать. Не надо откладывать, папа.

— Я слушаю тебя, дорогая, — сказал Сен-Клер и, закрыв одной рукой глаза, другой коснулся руки Евы.

— А теперь позовите сюда всех наших слуг. Мне надо кое-что сказать им.

— Хорошо, — коротко, через силу бросил Сен-Клер.

Мисс Офелия распорядилась, чтобы желание Евы было выполнено, и вскоре все слуги собрались около ее кровати.

Ева лежала с рассыпавшимися по подушке волосами, яркий румянец пятнами выступал у нее на щеках, подчеркивая худобу ее личика и проникновенный взгляд больших голубых глаз.

Слуг сразу охватило волнение. Одухотворенное лицо их любимицы, срезанные длинные локоны у нее на коленях, поникший головой хозяин, рыдания Мари не могли не подействовать на этих впечатлительных, импульсивных людей. Входя в спальню Евы, они переглядывались, вздыхали, печально покачивая головой. Первые минуты в комнате стояло молчание, как на похоронах.

Но вот Ева приподнялась с подушек и долгим, проникновенным взглядом обвела всех, кто собрался у ее постели. Ей ответили взглядами испуганными, грустными. Женщины закрывали лицо передниками.

— Милые мои друзья, — начала девочка. — Мне захотелось повидаться с вами, потому что я люблю вас всех. Запомните то, что я скажу вам… Меня скоро не будет. Пройдет еще несколько недель, и мы расстанемся навсегда…

Стоны, всхлипывания, причитания заглушили слабый детский голос. Ева выждала минуту, потом заговорила снова, и так серьезно, что все смолкли: