Хижина дяди Тома

— Они все твои, — тоже улыбнувшись, ответила Ева. — И тетушка пусть возьмет себе, сколько захочет. А моим бедным друзьям я раздала эти подарки сама на память обо мне, потому что… потому что, когда меня не станет, папа, вы, может быть, забудете сделать это… Папа, ты верующий, истинно верующий, ведь правда? — с сомнением в голосе проговорила она.

— Почему ты спрашиваешь?

— Сама не знаю. Ты такой хороший, ты не можешь не веровать.

— А что значит истинно веровать?

— Любить Христа превыше всего, — ответила Ева.

— И ты любишь?

— Да, конечно.

— Но ты никогда его не видела, — сказал Сен-Клер.

— Это ничего не значит. Я верую в Христа и скоро увижу его. — Ева радостно вспыхнула, глаза у нее заблестели.

Сен-Клер замолчал надолго. И лицо его матери светилось когда-то такой же радостью, но ему эта радость была чужда.

Ева быстро угасала. Никто больше не сомневался в исходе ее болезни. Надежды на выздоровление быть не могло. Мисс Офелия день и ночь проводила у ее постели, и в доме только теперь сумели по-настоящему оценить эту достойнейшую женщину. Опытные руки, наметанный глаз, трезвая голова, уменье незаметно справляться с самой неприятной работой по уходу за больными и создавать покой и уют в их комнате, точность, с которой она выполняла предписания врача, — все это делало мисс Офелию незаменимой сиделкой. Те, кто раньше пожимал плечами, дивясь чудачествам и излишней, на взгляд южан, строгости и дотошности этой леди, теперь признали, что такой человек и нужен около Евы.

Много времени проводил в комнате больной и дядя Том. Девочка не могла лежать спокойно, ей было легче, когда ее носили. И ничто не доставляло такой радости Тому, как держать на руках это истаявшее от недуга тельце, шагая взад и вперед то по комнате, то по веранде. А в утренние часы, когда девочка чувствовала себя бодрее и с озера веяло прохладным ветерком, он ходил с ней под апельсиновыми деревьями в саду или, сиди на скамье, напевал ее любимые песни.

Сен-Клер тоже часто брал Еву на руки, но он был слабее Тома, и, замечая, что отец устает, девочка говорила:

— Папа, пусть дядя Том со мной походит. Ему, бедному, хочется хоть что-нибудь для меня сделать.

— Мне тоже хочется, Ева, — отвечал Сен-Клер.

— Да, но ты и так столько всего делаешь! Читаешь вслух, сидишь со мной по ночам… А Том может только носить меня на руках да петь. И он сильнее тебя — ему легче.

Не один Том горел желанием помочь Еве. Все негры в доме старались, каждый по мере сил своих, хоть чем-нибудь порадовать ее.

Бедная няня всем сердцем рвалась к своей любимице, но у няни не было ни одной свободной минуты, так как Мари заявила, что она совершенно потеряла покой, и не отпускала ее от себя ни днем, ни ночью. А если Мари теряла покой, то его лишались и другие. За ночь няня раз по двадцать вставала к хозяйке, которой требовалось то растереть ноги, то положить холодный компресс на голову, то подать носовой платок, то посмотреть, что делается в комнате Евы, то опустить шторы на окнах, потому что слишком светло, то поднять, потому что темно. А днем, когда няня могла бы ухаживать за Евой, Мари ухитрялась придумывать для нее самые разнообразные дела по хозяйству или держала около себя, так что няня виделась со своей питомицей только украдкой.

— Теперь мне надо особенно беречь свое здоровье, это мой прямой долг, — говорила Мари. — Ведь я через силу ухаживаю за нашей крошкой.

— По-моему, дорогая, кузина освободила вас от этой обязанности, — возражал ей Сен-Клер.

— Так могут рассуждать только мужчины! Как будто с матери можно снять заботы о тяжело больном ребенке! Но что толку спорить! Вы же не представляете себе моих страданий. Я не могу так легко относиться к нашей беде, как вы.

Сен-Клер улыбался, слушая жену. Простим ему это. В ту пору он еще мог улыбаться, ибо последний путь детской души был так светел, так покоен, маленький челн относило к вечным берегам таким нежным, ароматным ветерком, что в близкую смерть Евы невозможно было поверить. Девочка не страдала, а чувствовала лишь слабость, почти незаметно возраставшую день ото дня, и близкие не могли не поддаться тому безмятежному спокойствию, которое исходило от нее — со всеми Ласковой, доверчивой, умиротворенной. И Сен-Клер тоже обрел какой-то странный покой. Его успокоила не надежда — надеяться было не на что. Им владело не смирение, а довольство настоящим, которое казалось ему таким прекрасным, что о будущем он не хотел и думать. Вот так осеннее затишье проникает нам в душу, когда деревья еще стоят в своем пестром уборе и последний цветок еще глядится в ручей, и мы радуемся им, зная, что все это скоро исчезнет.

Единственный, с кем Ева делилась своими мыслями и предчувствиями, утаивая их даже от отца, чтобы не огорчать его, был ее верный друг Том. Ему она поверяла те таинственные вести, которые ловит душа, когда земные узы, связующие ее с землей, начинают ослабевать.

Том уже не ночевал больше в своей каморке, а ложился на веранде, готовый вскочить по первому зову.