Хижина дяди Тома

— Если вы любите меня, то не перебивайте. Слушайте, что я вам скажу. Говорить я буду о ваших душах. Многие из вас не пекутся о душе и думают только о здешнем мире. А я хочу, чтобы вы помнили, что есть другой, прекрасный мир, тот, где обитает Христос. Я скоро уйду туда, и туда же можете попасть и вы. Там есть место и для меня и для вас. Но тем, кто хочет быть в том мире, нельзя жить жизнью беспечной, бездумной. Вы должны быть истинными христианами. Помните, что каждый из вас может стать — навеки стать ангелом… Господь придет на помощь каждому христианину. Молитесь ему, читайте…

Девочка осеклась на полуслове, жалостливо посмотрела на негров и сказала с грустью:

— Боже мой! Ведь вы не умеете читать, бедные! — потом уткнулась лицом в подушку и заплакала, но приглушенные рыдания тех, кто стоял на коленях возле кровати, — тех, к кому она обращалась, заставили ее поднять голову.

— Ничего, ничего, — сказала Ева, улыбаясь сквозь слезы светлой улыбкой. — Это я молилась за вас, и я знаю, господь поможет вам, хотя вы и не умеете читать. Сделайте все, что в ваших силах, вознесите к нему мольбы о помощи, просите, чтобы вам читали Библию, и тогда мы встретимся на небесах.

— Аминь, — чуть слышно проговорила няня, Том и кое-кто из стариков и старух, приверженцев методистской церкви. Негры же более молодые и более экспансивные рыдали, уткнувшись головой в колени.

— Знаю, знаю, что вы меня любите, — сказала Ева.

— Да, да!.. Любим!.. Да благословит ее господь! — послышалось со всех сторон.

— Я знаю это. Вы всегда были так добры ко мне! Примите же от своей Евы маленький подарок, и пусть он говорит вам о ней. Я дам каждому из вас по прядке волос, и глядя на них, не забывайте, что я вас любила, что я ушла на небеса и хочу встретиться там с вами.

Можно ли описать, как негры со слезами и рыданиями столпились около кровати и приняли из рук девочки последний знак ее любви к ним! Они падали на колени, молились, всхлипывали, целовали край ее одежды. Сколько нежных слов вперемежку со словами молитв и благословениями расточали ей впечатлительные, отзывчивые сыны и дочери африканского племени!

Мисс Офелия, опасавшаяся, как бы эта волнующая сцена не повредила Еве, делала то одному, то другому знак рукой, чтобы они, отходя с памятным даром от кровати, не задерживались в комнате.

Наконец все ушли, остались только Том и няня.

— Дядя Том, — сказала Ева, — вот этот красивый локон — тебе. Как я рада, что мы с тобой увидимся на небесах, дядя Том! Верь мне, так это и будет! Возьми и ты, няня, моя добрая, дорогая няня! — И она ласково обняла мулатку. — Ты тоже будешь с нами в небесной обители.

— Мисс Ева, как же я останусь без вас! На кого вы меня покидаете, одну-одинешеньку! — обливаясь горькими слезами, проговорила ее верная нянюшка.

Мисс Офелия мягко подтолкнула обоих слуг к двери в полной уверенности, что больше в комнате никого не осталось, но, оглянувшись, вдруг увидела перед собой Топси.

— Ты откуда взялась? — удивилась она.

— Я все время здесь стою, — ответила Топси, утирая кулачками глаза. — Мисс Ева! Неужто вы мне ничего не дадите?

— Дам, Топси, дам! Вот, возьми этот локон и каждый раз, как будешь смотреть на него, вспоминай меня, вспоминай, что я тебя любила и хотела, чтобы ты стала хорошей девочкой.

— Я стараюсь, мисс Ева, изо всех сил стараюсь. Но трудно мне, ох, трудно! Нет у меня к этому привычки!

— Христос все знает, Топси. Он жалеет и не оставит тебя без помощи.

Топси спрятала заветный дар за пазуху, уткнулась лицом в передник и, повинуясь приказанию, вышла из комнаты.

Мисс Офелия затворила за ней дверь. Эта достойнейшая женщина смахнула не одну слезу за последние несколько минут, но тревога за ее маленькую питомицу взяла в ней верх над прочими чувствами.

Сен-Клер сидел в кресле, закрыв глаза рукой.

— Папа! — прошептала Ева, коснувшись его плеча.

Он вздрогнул, но ничего не ответил ей.

— Папа, милый! — повторила девочка.

— Я больше не могу! — сказал Сен-Клер, вставая. — Я не перенесу этого! Почему Всемогущий так жестоко обошелся со мной? — с горечью воскликнул он.

— Огюстен! Разве господь не волен вершить наши судьбы? — сказала мисс Офелия.

— Может быть, вы и правы, но от этого мне не легче, — без единой слезы, сдержанно проговорил Сен-Клер и отвернулся.

— Папа, у меня сердце разрывается от таких слов! — воскликнула Ева, приподнялась в постели и бросилась ему на грудь. — Нельзя, нельзя так говорить! — Девочка зарыдала; ее слезы напугали всех, и мысли Сен-Клера сразу обратились к дочери.

— Полно, Ева, полно, милая! Успокойся! Я был не прав… я озлобился. Буду говорить и делать так, как ты хочешь, только не огорчайся, не плачь. Я покоряюсь, я не имел права говорить такие злые слова.

Ева, словно изнемогшая голубка, затихла в объятиях отца, а он что-то нежно шептал ей, стараясь утешить ее.

Мари встала, выбежала из комнаты и у себя в будуаре разразилась истерическими рыданиями.

— А мне ты ничего не подаришь? — с печальной улыбкой спросил Сен-Клер.