Хижина дяди Тома

— Дядя Том, почему это тебе вздумалось спать где попало, как бездомной собачонке? — спросила его однажды мисс Офелия. — А я-то считала, что ты человек обстоятельный, во всем любишь порядок.

— Это все правильно, мисс Фели, — сказал Том, — но сейчас такое время…

— Какое время?

— Тише, мисс Фели, как бы хозяин не услышал… Мисс Фели, сегодня ночью надо кому-нибудь ждать жениха.

— Не понимаю, Том.

— Помните, что сказано в Писании? «В полночь раздался крик: вот, жених идет». И я жду его каждую ночь, мисс Фели, и мне надо быть поближе, а то не услышу.

— А почему ты так думаешь, дядя Том?

— Мисс Ева все говорит. Господь посылает душе вестника. Мне надо быть здесь, мисс Фели, потому что, когда наше сокровище возьмут в царство небесное, врата его распахнутся широко, и мы увидим славу господню.

— А разве мисс Ева жаловалась, что ей хуже, дядя Том?

— Нет… Она только сказала мне сегодня утром: «Дядя Том, теперь уже недолго». Это ангелы так говорят ей, мисс Фели. «Послышится глас трубный до рассвета», — закончил Том словами своего любимого гимна.

Этот разговор происходил между десятью и одиннадцатью часами вечера, когда мисс Офелия пошла запереть на засов входную дверь и обнаружила на веранде Тома.

Чрезмерная нервозность и впечатлительность были чужды мисс Офелии, но Том говорил так проникновенно, что она не могла не внять его словам.

В тот день Ева была бодрее и веселее обычного и даже сидела в постели, перебирая свои безделушки и сокровища и распределяя, кому что отдать. Ее давно не видели такой оживленной, такой разговорчивой. Вечером Сен-Клер пришел навестить дочь, и ему показалось, что перед ним прежняя Ева. Поцеловав ее на ночь, он сказал мисс Офелии:

— Кузина, может быть, нам удастся спасти нашу девочку. Смотрите, ей стало лучше! — и ушел к себе успокоенный, чувствуя, что у него давно не было так легко на сердце.

Но среди ночи — в тот таинственный, мистический час, когда завеса между бренным настоящим и вечным будущим становится все тоньше и тоньше, — вестник дал знать о себе.

В комнате Евы послышались быстрые шаги. Это мисс Офелия, решившая бодрствовать до утра, в полночь заметила у больной признаки того, что опытные сиделки называют переломом, И, выйдя на веранду, окликнула Тома. Он сразу вскочил на ее зов.

— Том, беги за доктором. Не теряй ни минуты! — сказала мисс Офелия и постучалась к Сен-Клеру. — Огюстен, выйдите ко мне!

Эти слова упали на сердце Сен-Клера, словно комья земли на крышку гроба. Он выбежал из комнаты и через мгновение уже склонился над спящей Евой.

Отчего у него замерло сердце? Что он увидел? Почему они с мисс Офелией не обменялись ни словом? Пусть на это ответит тот, кому пришлось перенести смерть близкого человека, кто видел на его челе еле уловимые, но не оставляющие никаких надежд признаки неотвратимого конца.

Смертная тень еще не коснулась лица Евы — оно было безмятежно и ясно. Силу детского духа, близкого к бессмертию, можно было прочесть на нем.

Сен-Клер и мисс Офелия в глубоком молчании смотрели на нее. В комнате слышалось только тиканье часов — такое громкое в этой тишине!

Вошел Том с доктором. Доктор взглянул на Еву и так же, как остальные, молча стал у кровати. Потом спросил шепотом:

— Когда это началось?

— Около полуночи, — ответила мисс Офелия.

Прибежала Мари, разбуженная приходом доктора.

— Огюстен!.. Кузина! Что случилось?

— Тс! — хриплым голосом остановил ее Сен-Клер. — Она умирает.

Няня услышала эти слова и кинулась будить слуг. Вскоре весь дом был на ногах — в комнатах замелькал свет, послышались шаги, за стеклянной дверью веранды виднелись заплаканные лица. Но Сен-Клер ничего этого не замечал — перед ним было только лицо спящей дочери.

— Неужели она не проснется, не скажет мне хоть слово! — проговорил он наконец и, нагнувшись над Евой, шепнул ей на ухо: — Ева, радость моя!

Огромные голубые глаза открылись, по губам девочки скользнула улыбка. Она хотела поднять голову с подушки, хотела заговорить…

— Ты узнаешь меня, Ева?

— Папа, милый! — чуть слышно сказала она и из последних сил обняла его.

А потом руки ее упали, и по лицу пробежала смертная судорога. Она заметалась, ловя губами воздух.

— Боже! — воскликнул Сен-Клер. — Том, друг мой! Я не вынесу этого! — и, отвернувшись, не сознавая, что делает, стиснул Тому руку.

Том сжал ее обеими руками, по его черному лицу катились слезы, он поднял глаза туда, откуда всегда ждал помощи.

— У меня разрывается сердце! — сказал Сен-Клер. — Боже, молю тебя, сократи ее страдания!

— Они кончились, слава создателю! Хозяин, посмотрите на нее!

Девочка лежала, глубоко дыша, точно от усталости. Остановившийся взгляд ее голубых глаз был устремлен ввысь. О чем они говорили, эти глаза? О небесах? Об отрешенности от земли и земных страданий? Как бы то ни было, но в этом лице было такое величавое спокойствие, что горестные рыдания смолкли. Все молча, недвижно стояли около кровати умирающей.

— Ева! — чуть слышно окликнул ее Сен-Клер.

Но она уже ничего не слышала.

— Ева! Скажи нам, что ты видишь? — прошептал Сен-Клер.

Светлая улыбка озарила ее лицо, она через силу проговорила: