Хижина дяди Тома

— Любовь… радость… покой… — вздохнула и перешла от смерти в жизнь.

Прощай, милое дитя! Врата вечности закрылись за тобой. Мы больше не узрим твоего ясного личика. Горе тем, кто, проводив тебя на небеса, проснется и увидит над собой только серое небо повседневности.

Глава XXVII. Таков конец всего земного

Картины и статуи в комнате Евы были затянуты белыми простынями, шторы на окнах приспущены. Сдержанные вздохи и приглушенные шаги не нарушали царившей там тишины.

Кровать тоже была накрыта белым, и на ней, под склоненной фигурой ангела, лежала уснувшая навеки маленькая Ева.

Ее одели в скромное белое платье, которое она носила при жизни. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь розовые шторы, бросали темные отсветы на мертвенно-холодные щеки, оттененные пушистыми ресницами. Головка ее была повернута набок, словно она и вправду спала. Но в чертах детского личика проступило умиротворение, блаженство, говорившее о том, что такого сна на земле не знают, что это покой, которым господь «награждает возлюбленных своих».

Для таких, как ты, любимая Ева, смерти нет — ни смерти, ни мрака, ни смертной тени. Ты угасла подобно звезде, потухающей при первых рассветных лучах. Победа досталась тебе без битвы, корона стала твоей по праву.

Так думал Сен-Клер, стоя со сложенными на груди руками у ложа умершей дочери и не сводя с нее глаз. Кто знает, о чем он думал еще, ибо с той минуты, когда в спальне Евы послышалось слово «скончалась», густой туман, непроницаемая тьма окружили его со всех сторон. К нему обращались с вопросами, он отвечал на них. Но когда надо было назначить день похорон и выбрать место для могилы, от него услышали нетерпеливое «мне все равно».

Адольф и Роза убрали комнату. Несмотря на все их легкомыслие, непостоянство, ребячливость, им нельзя было отказать в доброте и отзывчивости, и тогда как мисс Офелия взяла на себя руководство по наведению порядка и благолепия у ложа умершей, — их руки добавили к убранству ее спальни тонкие поэтические черточки, которые смягчали суровость и мрачность, свойственные похоронному обряду в Новой Англии.

Комната, как и прежде, была полна белых цветов — нежных, благоухающих. На столике, покрытом белой скатертью, стояла любимая ваза Евы и в ней полураспустившийся белый розан. Полог над кроватью и оконные шторы были собраны в густые складки. Адольф и Роза положили тут немало труда и выполнили свое дело с большим вкусом, который присущ неграм.

И сейчас, когда Сен-Клер стоял у постели дочери, погруженный в глубокое раздумье, Роза снова вошла в комнату с корзиной белых цветов. Она почтительно остановилась на пороге, но, убедившись, что хозяин не замечает ее, стала убирать цветами умершую. Сен-Клер видел будто во сне, как Роза вложила ветку жасмина в безжизненные тоненькие пальцы и разбросала остальные цветы по кровати.

Дверь снова отворилась: вошла Топси с опухшими от слез глазами. Она прятала что-то под передником. Роза замахала на нее руками, но Топси шагнула вперед.

— Ступай отсюда! — сердито шепнула Роза. — Нечего тебе здесь делать!

— Пусти меня! Я принесла цветок — смотри, какой красивый! — И Топси вытащила из-под передника чайную розу. — Я положу ее туда… Ну, позволь!

— Ступай, ступай! — еще более решительно повторила горничная.

— Оставь ее! — вдруг сказал Сен-Клер и топнул ногой. — Пусть войдет.

Роза отступила назад, а Топси подошла к кровати, положила свой цветок к ногам умершей и вдруг, отчаянно зарыдав, упала на пол.

Мисс Офелия, прибежавшая на крик, бросилась поднимать и успокаивать девочку, но все ее старания так ни к чему и не привели.

— Мисс Ева! О мисс Ева! Я хочу умереть, я тоже хочу умереть!

Краска разлилась по мертвенно-бледному лицу Сен-Клера, когда он услышал этот пронзительный, дикий вопль, и на глаза его впервые после смерти Евы навернулись слезы.

— Встань, дитя мое, встань, — мягко сказала мисс Офелия. — Не плачь, не надо. Мисс Еве теперь хорошо, она на небесах, она стала ангелом.

— Но я не увижу ее, никогда больше не увижу! — не унималась Топси.

Сен-Клер и мисс Офелия молчали.

— Она любила меня! Она сама мне так говорила. Господи! Что же теперь со мной будет? Никого у меня не осталось!

— Это верно, — сказал Сен-Клер. — Кузина, прошу вас, успокойте ее как-нибудь, бедняжку!

— И зачем я только родилась! — причитала Топси. — Я не хотела родиться, не хотела!

Мисс Офелия ласковой, но твердой рукой подняла девочку и повела к себе, незаметно смахивая слезы.

— Топси, бедная, — сказала она, оставшись с ней наедине, — не отчаивайся. Я тоже буду любить тебя, хоть мне и далеко до нашей бесценной Евы. Но она научила меня христианской любви, и я все сделаю, чтобы ты стала хорошей набожной девочкой.

Голос мисс Офелии выражал больше чувства, чем ее слова, а еще убедительнее были слезы, катившиеся у нее по щекам. И с этого дня несчастная, одинокая Топси привязалась к ней всей душой.

«О моя Ева, ты, ребенок, успела сделать столько хорошего, — думал Сен-Клер, — а какой отчет придется давать мне, когда моя долгая жизнь подойдет к концу!»