Хижина дяди Тома

В комнате Евы слышались осторожные шаги и сдержанный шепот — слуги один за другим приходили проститься со своей любимицей. А потом внесли гроб, к дому начали подъезжать экипажи, из них выходили друзья, знакомые Сен-Клеров. Белые шарфы, ленты, черный траурный креп, молитвы, чтение Библии… Сен-Клер двигался, говорил, но слез у него больше не было. Он видел перед собой только одно — золотистую головку в гробу. А потом ее накрыли покрывалом, на гроб опустили крышку… Сен-Клер в толпе провожающих пошел в конец сада; там, около дерновой скамьи, где Ева так часто сидела с Томом, разговаривая, слушая его песни или читая ему вслух, теперь была вырыта могила. Сен-Клер остановился, безучастно глядя вниз, в зияющую перед ним яму. Он видел, как туда опустили гроб, услышал торжественные слова: «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в меня если и умрет, оживет». И когда над могилой вырос холмик, ему все еще не верилось, что Ева навсегда ушла от него.

И он был прав, сомневаясь, — это была не Ева, а всего лишь семечко того прекрасного бессмертного цветка, который распустился в день господа нашего Иисуса Христа.

А потом все вернулись в дом, где никогда больше не услышат ни ее голоса, ни ее шагов. В комнате Мари опустили шторы. Она лежала на кровати и, громко рыдая, поминутно звала к себе то няню, то горничных. Им, бедным, и поплакать-то не пришлось. Да разве слуги способны плакать? Мари твердо верила, что только она одна может испытывать глубокое горе. Другим его не понять, не почувствовать!

— Сен-Клер не пролил ни слезинки! — говорила Мари. — Такая черствость просто уму непостижима! Хоть бы он мне посочувствовал!

Внешние проявления горя так часто обманывают людей, что многие из слуг и в самом деле считали, будто их хозяйка тяжелое всех переносит смерть дочери. К тому же у Мари началась истерика, и, вообразив, что конец ее близок, она послала за доктором. И тут поднялась такая суматоха, столько понадобилось бутылок с горячей водой, горячих припарок и холодных компрессов, что горевать слугам было уже некогда!

А Том всем сердцем тянулся к Сен-Клеру. Куда бы хозяин ни пошел, он грустно следовал за ним по пятам. И когда Сен-Клер, бледный, безмолвный, сидел в комнате Евы, держа в руках ее маленькую Библию и невидящими глазами глядя на страницы, Том чувствовал, что неподвижный взгляд этих сухих глаз говорит о таких муках, которые неведомы Мари, сколько бы она ни плакала, сколько бы ни причитала.

Через несколько дней после похорон Сен-Клеры вернулись и город. Огюстен, не находивший себе места, решил переменить обстановку, чтобы хоть немного рассеяться. Они покинули виллу и сад со свежей могилой и уехали в Новый Орлеан.

Сен-Клер почти не сидел дома, пытаясь заглушить сердечную боль повседневной деловой суетой, новыми впечатлениями. Те, кто встречал этого человека на улице или в кафе, догадывались о его утрате только по крепу на шляпе, так как он улыбался, разговаривал, читал газеты, рассуждал о политике, занимался делами. И кому из его знакомых могло прийти на ум, что эта беззаботная внешность — только маска, под которой таится могильный холод и мрак опустошенной души!

— Сен-Клер такой странный человек! — жаловалась Мари мисс Офелии. — Мне думалось раньше, что если ему вообще кто-нибудь дорог, так это наша бедная Ева. Но он ее почти забыл. Его не заставишь даже поговорить о ней. Я никак не ожидали, что мой муж окажется таким бесчувственным!

— Тихие воды глубоки, — многозначительно сказала мисс Офелия.

— А! Не верю! Это все одни слова. Глубину горя не скроешь, оно так или иначе даст о себе знать. Но те, кто способен чувствовать, — самые несчастные люди. Я завидую Сен-Клеру: ему мои страдания неведомы.

— От хозяина осталась одна тень, миссис. Слуги говорят, он ничего не ест, — вмешалась в их разговор няня и добавила, утирая слезы: — Да разве ему забыть мисс Еву! И никто ее не забудет, нашу крошку!

— Ну, не знаю… Во всяком случае, меня он совершенно не жалеет, — стояла на своем Мари. — Я не слышала от него ни одного участливого слова, а ведь материнское сердце не чете отцовскому.

— Чужая душа — потемки, — строго проговорила мисс Офелия.

— Совершенно верно! Того, что я чувствую, никто не знает, Одна только Ева меня понимала, но ее больше нет со мной! — Мари откинулась на спинку кресла и горько расплакалась.

Эта женщина принадлежала к числу тех существ, в глазам которых приобретает особую цену лишь то, что утеряно. Чем бы Мари ни владела, во всем ей виделись одни изъяны, а утерянное она превозносила до небес.

Тем временем в кабинете Сен-Клера происходил совсем другой разговор.

Том, не спускавший глаз с хозяина, видел, как он удалился к себе, и, прождав его напрасно, тихонько вошел к нему в кабинет. Сен-Клер лежал на диване, лицом вниз; возле подушки — открытая Библия Евы. Том стал рядом, не решаясь окликнуть хозяина, но Сен-Клер вдруг поднял голову, Увидев перед собой это исполненное любви и грусти лицо, поймав на себе этот умоляющий взгляд, он взял Тома за руку и прижался к ней лбом.

— Том, друг мой, весь мир для меня опустел!