Хижина дяди Тома

Сен-Клер, хорошо знавший все юридические тонкости, без труда написал дарственную и поставил внизу свою размашистую подпись с росчерком чуть ли не в полстраницы.

— Ну-с, уважаемая кузина, вот вам — черным по белому, — сказал он, протягивая бумагу мисс Офелии.

Она улыбнулась.

— Умница! Но, по-моему, это надо еще скрепить свидетельской подписью.

— Ах ты, господи! И в самом деле! Сейчас! — И он открыл, дверь в комнату жены. — Мари! Кузина желает получить ваш автограф. Распишитесь, пожалуйста.

— Что это? — спросила его жена, пробегая глазами бумагу. — Боже мой! А я-то думала, что благочестие не позволяет кузине заниматься такими предосудительными делами. Впрочем, если вы так уж прельстились этой девчонкой, я не возражаю. — И она небрежно нацарапала свою подпись.

— Ну вот, теперь Топси ваша и душой и телом, — сказал Сен-Клер, вручая кузине документ.

— Душа и тело Топси как были свободными, такими и останутся, — возразила ему мисс Офелия. — Но теперь по крайней мере я смогу взять ее под свою защиту.

— Хорошо! Значит, она принадлежит вам только на бумаге, — усмехнулся Сен-Клер и, взяв газету, ушел в гостиную.

Мисс Офелия, не очень-то любившая проводить время в обществе Мари, последовала за ним, предварительно спрятав у себя в комнате только что полученный документ.

Она просидела несколько минут молча, с вязаньем в руках, потом вдруг спросила:

— Огюстен, вы сделали какие-нибудь распоряжения на случай своей смерти?

— Нет, — ответил Сен-Клер, не поднимая головы от газеты.

— Тогда вся ваша снисходительность к невольникам может дорого им обойтись в дальнейшем.

Сен-Клер и сам часто думал об этом, но сейчас он ответил небрежным тоном:

— Да, завещание надо составить.

— Когда?

— Как-нибудь на днях.

— А если вы умрете раньше?

— Что случилось, кузина? — воскликнул он, откладывая газету в сторону. — Почему вы с таким усердием принялись за устройство моих посмертных дел? Разве у меня появились признаки холеры или желтой лихорадки?

— Смерть часто настигает нас нежданно-негаданно, — сказала мисс Офелия.

Сен-Клер встал, бросил газету на пол и, чтобы положить конец этому неприятному разговору, вышел на веранду. «Смерть!» — машинально повторил он. Потом облокотился о перила и, глядя невидящими глазами на серебристые струи фонтана, на цветы, деревья и вазы во дворе, снова произнес это слово, такое обычное в наших устах и вместе с тем полное такой грозной силы: «Смерть!»

— Странно! — сказал Сен-Клер. — И само слово, и соответствующее ему понятие существуют, а мы об этом забываем. Сегодня человек живет, красивый, юный, полный надежд и желаний, а завтра его нет, и это уже навеки.

Был теплый, пронизанный золотом заката вечер. Пройдя в дальний конец веранды, Сен-Клер увидел Тома, который читал Библию, водя пальцем по строкам и шепотом произнося каждое слово.

— Почитать тебе, Том? — спросил Сен-Клер, садясь рядом с ним.

— Если хозяину будет угодно, — голосом, исполненным благодарности, ответил Том. — Когда хозяин читает, все становится понятно.

Сен-Клер взял у него Библию и стал читать с того места, которое было отмечено на странице с двух сторон.

«Когда же придет сын человеческий во славе своей и все святые ангелы с ним, тогда сядет на престол славы своей. И соберутся перед ним все народы и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов», — с выражением читал Сен-Клер и дошел до последнего стиха:

«Тогда скажет царь и тем, которые по левую сторону: идите от меня, проклятые, в огонь вечный, ибо алкал я, и вы не дали мне есть; жаждал, и вы не напоили меня. Был странником, и не приняли меня; был наг, и не одели меня; болен и в темнице, и не посетили меня. Тогда и они скажут ему в ответ: Господи! Когда мы видели тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице и не послужили тебе? Тогда скажет им в ответ: Истинно говорю вам: так, как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали мне».

Последний кусок, видимо, поразил Сен-Клера, потому что он прочел его дважды — второй раз медленно, словно обдумывая каждое слово.

— Том, — сказал он, — эти народы, которых судили таким строгим судом, поступали так, как поступаю я, — вели жизнь легкую, беззаботную, более или менее почтенную и не потрудились спросить, сколько их братьев алкали, или жаждали, или болели и были в темнице.

Том промолчал.

Сен-Клер выпрямился и стал ходить взад и вперед по веранде, погруженный в глубокое раздумье. Прозвонил звонок к чаю, но он ничего не слышал и очнулся от своих мыслей только тогда, когда Том окликнул его во второй раз.

За столом Сен-Клер был рассеян и задумчив. После чая он, Мари и мисс Офелия, почти не обменявшись ни словом, перешли в гостиную.