Хижина дяди Тома

— Не близко ли это твоим чувствам, Джордж?

— Да, да! — ответил Джордж. — Будто я сам все это написал.

— Слушай дальше, — сказал Симеон. — «И думал я, как бы уразуметь это; но это трудно было в глазах моих, доколе не вошел я в святилище божие и не уразумел конца их. Так! На скользких путях поставил ты их и низвергаешь их в пропасти… Как сновидение по пробуждении, так ты, господи, пробудив их, уничтожишь мечты их… Но я всегда с тобою, ты держишь меня за правую руку. Ты руководишь мною советом твоим и потом примешь меня в славу… А мне благо приближаться к богу! На господа бога я возложил упования мои».

Полные веры слова, произносимые этим добрым пожилым квакером, словно благостная музыка овеяли смятенный дух Джорджа, и когда Симеон умолк, на красивом лице молодого мулата появилось выражение умиротворенности.

— Когда бы жизнь наша ограничивалась только этим миром, Джордж, — снова заговорил Симеон, — ты был бы прав, вопрошая: «Господи, где искать тебя?» Но чаще всего случается так, что в царство небесное он призывает тех, у кого ничего нет в этой жизни. Доверься ему, и какая бы участь ни постигла тебя, ты получишь воздаяние в жизни будущей.

Если бы эти слова были сказаны каким-нибудь речистым, самодовольным проповедником, в них не было бы ничего, кроме риторического благочестия, которым угощают людей в тяжелую минуту, но, поскольку они исходили из уст того, кто изо дня в день бестрепетно подвергал себя для дела бога и человека риску нарваться на штраф, сесть в тюрьму, в них была такая сила убеждения, что несчастные беглецы сразу успокоились и воспрянули духом.

Вошла Рахиль и, ласково взяв Элизу за руку, повела ее ужинать. Когда все уселись за стол, в дверь негромко постучали. Появилась Руфь.

— Я на минутку, — сказала она. — Принесла чулки мальчику. Вот погляди — три пары, теплые, шерстяные. Ведь в Канаде холодно. А тебе не страшно ехать? — Руфь подошла к Элизе, горячо пожала ей руку и сунула Гарри мятный пряник. — Я ему много напекла таких пряников, — сказала она, вытаскивая из кармана большой пакет. — Дети любят сласти.

— Спасибо вам! Какая вы добрая!

— Руфь, садись поужинай с нами, — сказала Рахиль.

— Нет, никак не могу. Я оставила на попечении Джона ребенка и пирожки. Разве мне можно задерживаться! Пирожки у него сгорят, а малыш непременно объестся сахаром. Так всегда бывает, — со смехом проговорила молоденькая квакерша. — Прощай, Элиза, прощай, Джордж! Счастливого пути! — И с этими словами Руфь упорхнула.

Вскоре после ужина к дому Хеллидэя подъехал большой крытый фургон. Ночь была безоблачная, звездная. Финеас спрыгнул с передка в ожидании своих пассажиров. Джордж появился на крыльце вместе с Элизой, неся на руках ребенка. Шаг у него был твердый, взгляд смелый, решительный. Следом за ними вышли Рахиль и Симеон.

— Сойдите на минуточку, — обратился Финеас к тем, кто сидел в фургоне. — Я сначала устрою женщин и ребенка.

— Финеас, возьми вот эти две шкуры, — сказала Рахиль. — Уложи их там поудобнее. Ведь ехать придется всю ночь.

Джим вылез из фургона и заботливо высадил свою старуху мать, которая цеплялась за него, испуганно озиралась по сторонам, словно погоня вот-вот должна была нагрянуть.

— Джим, пистолеты у тебя заряжены? — тихо спросил Джордж.

— Заряжены, — ответил Джим.

— Ты твердо знаешь, что тебе надо делать, если нас настигнут?

— Сомневаться не приходится, — сказал Джим, с глубоким вздохом расправляя свои могучие плечи. — Неужто я расстанусь с матерью во второй раз?

Пока они говорили между собой, Элиза успела проститься со своим добрым другом Рахилью Хеллидэй и, забравшись с помощью Симеона в фургон, села вместе с Гарри в самую его глубь на буйволовые шкуры. Следом за ней усадили старуху; Джим и Джордж поместились на сиденье лицом к ним, а Финеас вскочил на передок.

— В добрый час, друзья! — крикнул Симеон.

— Да благословит вас бог! — хором ответили ему путники.

Фургон тронулся, громыхая колесами по подмерзшей дороге. Грохот и тряска не располагали к разговору, и беглецы молча ехали темными перелесками, широкими голыми полями, поднимались на холмы, спускались в долины. Часы бежали один за другим. Ребенок вскоре заснул у матери на коленях, несчастная старуха мало-помалу успокоилась, и даже Элиза забыла о своих страхах и закрыла в дремоте глаза. Один Финеас был бодр по-прежнему и коротал время, насвистывая какую-то веселую, совсем не квакерскую песенку.

Но часов около трех Джордж уловил вдали быстрое цоканье подков и тронул Финеаса за локоть. Финеас остановил лошадей, прислушался и сказал:

— Это Майкл скачет.

Он привстал и с опаской посмотрел назад, на дорогу.

На вершине дальнего холма неясно обрисовалась фигура всадника, скачущего во весь опор.

Джордж и Джим, не раздумывая, выскочили из фургона и замерли в напряженном молчании. Всадник скрылся у них из виду, спустившись в ложбину, но цоканье приближалось. И наконец он снова появился, уже совсем близко.

— Так и есть! — сказал Финеас и крикнул: — Майкл!

— Это ты, Финеас?

— Я! Ну, что скажешь — догоняют?

— Близко… Человек восемь — десять. Пьяные! Горланят, злые, что твои волки…