Холодная война. Новая история

Не все операции C.I.A. заканчивались так плохо. В апреле 1956 г. одна из самых успешных из них была разоблачена в буквальном смысле слова, когда русские пригласили репортеров осмотреть построенный Агентством тоннель, протянувшийся из Западного Берлина на треть мили в Восточный, по которому оно более года перехватывало советскую и восточногерманскую кабельную и телефонную связь. Однако этот ранний пример прослушивания вызвал в США скорее похвалу, чем критику: общая реакция была такова, что это именно то, чем должны заниматься американские шпионы. Через два месяца ЦРУ организовало публикацию выдержек из секретной речи Хрущева, осуждавшей Сталина на XX съезде партии. Полученный через польские и израильские источники, этот секретный документ также не вызвал особых опасений, несмотря на то, что он подпитал волнения, которые привели к почти восстанию в Польше и реальному восстанию в Венгрии в конце того же года. А вот что вызвало сожаление, так это недостаточно контролируемые передачи по радиостанции "Свободная Европа", финансируемой ЦРУ, которые убедили многих венгров в том, что США защитят их от советского возмездия. Агентство спокойно пришло к выводу, что в данном случае оно действительно зашло слишком далеко, но при этом свело к минимуму общественное недовольство.

Первая открытая дискуссия об этике шпионажа состоялась в мае 1960 г., когда русские сбили под Свердловском самолет U-2 Фрэнсиса Гэри Пауэрса. Эйзенхауэр давно беспокоился о том, как он сможет оправдать подобные полеты, если они станут достоянием гласности: любое нарушение советскими войсками американского воздушного пространства, признался он однажды, заставило бы его обратиться в Конгресс с просьбой о немедленном объявлении войны. "Правдоподобное отрицание" давало определенную гарантию того, что этот двойной стандарт может быть сохранен. Учитывая высоту, на которой летал U-2, Эйзенхауэру сказали, что ни самолет, ни пилот не останутся невредимыми, если что-то пойдет не так. Поэтому, получив информацию о том, что самолет сбит, президент разрешил официальную ложь: представитель пресс-службы Государственного департамента объявил, что метеорологический самолет просто сбился с курса. Затем Хрущев с ликованием продемонстрировал остатки У-2, сделанные им фотографии и его пилота, живого и невредимого, заставив разъяренного Эйзенхауэра признать свою неправду. "Я не понимал, насколько высокую цену нам придется заплатить за эту ложь", - вспоминал он впоследствии. "И если бы мне представилась возможность повторить все сначала, мы бы держали язык за зубами".

Мысль о том, что их лидеры могут лгать, была новой для американского народа. Однако серьезных последствий для Эйзенхауэра не было: он скоро покидал свой пост, а большинство американцев восхищались мастерством ЦРУ, создавшего U-2 и поддерживавшего его в рабочем состоянии столь длительное время, даже если, как и Эйзенхауэр, они никогда бы не допустили советских полетов над Соединенными Штатами. Вскоре после вступления в должность президенту Кеннеди пришлось признать, что он тоже солгал, когда на пресс-конференции, состоявшейся накануне высадки в заливе Свиней, отрицал, что американские войска будут использованы в любой попытке свергнуть Кастро. К удивлению Кеннеди, его рейтинг одобрения в опросах вырос: избавление от марксистского режима в Карибском бассейне было популярным делом, и новый президент получил похвалу за попытку, пусть и неудачную. "Чем хуже ты делаешь, - заключил он, - тем больше ты им нравишься".

Но что делать, если президент лжет - и делает это неоднократно - в непопулярном деле? Линдон Джонсон знал, что расширенная война во Вьетнаме будет именно такой. "Я не думаю, что люди... много знают о Вьетнаме, и думаю, что их это волнует гораздо меньше", - переживал он в частном порядке в мае 1964 года. Но "у нас нет выбора, ... мы связаны договором, ... мы там, [и если Южный Вьетнам падет], это будет домино, которое повлечет за собой целый список других. . . . [Мы просто должны готовиться к худшему". Для этого Джонсон на протяжении всей президентской кампании того года отрицал намерение эскалации войны, сознательно позволяя своему оппоненту Барри Голдуотеру одобрять такое развитие событий. После ошеломляющей победы Джонсон санкционировал эскалацию, которую обещал не предпринимать, очевидно, полагая, что сможет быстро выиграть войну, прежде чем общественное мнение успеет ополчиться против него. "Я считаю делом первостепенной важности, - инструктировал он своих помощников в декабре, - чтобы суть этой позиции не стала достоянием общественности, кроме как по моему специальному указанию".