Холодное детство. Как начать жить, если ты нелюбимый ребенок

Мы не виделись три года. А потом Зоя с сыном приехала в Москву и зашла к нам в гости. Она не улыбнулась при встрече, не «замечала» моего ребенка, была сильно напряжена и мимоходом бросила фразу про везение. После мы виделись очень редко. Зоя много работала, чтобы оплачивать съемное жилье, содержать семью, а в придачу – брата мужа, нахлебника, который жил с ними и работать не собирался.

Потом работы не стало и пришлось переехать к родителям. Мать «заставила» Зою написать отказ от их с отчимом квартиры в центре Москвы и купила для Зои однушку в дальнем Подмосковье. После переезда Зоя забеременела вторым ребенком. Муж то работал без выходных и очень далеко от дома, то сидел без работы и занимался детьми. Семья перебивалась случайными заработками.

Иногда она приезжала с детьми к нам в гости, но меня стало тяготить это общение. Зоя бесконечно жаловалась на жизнь и подчеркивала, что мне повезло, а ей нет.

В дальнем Подмосковье очень плохие школы. Младшему не дают места в садике. Денег вечно не хватает. Муж добирается на работу по четыре часа в один конец, и у него всего один выходной в неделю. Зоя все время одна с детьми…

У меня больше не было ресурсов выслушивать жалобы, и я прекратила общение в период обострения депрессии, когда окончательно избавилась от всех токсичных людей в своем окружении.

Я искренне считаю, что наша жизнь – это результат принятых нами решений. Если база для принятия решений искажена, то и решения мы принимаем такие, которые не приносят нам благополучия. Если мы осознаем, что базу нужно подправлять, у нас есть шанс на изменения. Если не осознаем – шанса нет. Вот и все.

В наших силах повышать осознанность и менять свою жизнь. Но для этого надо работать. Искать. Ошибаться, падать, подниматься и снова искать.

<p>Глава 23</p><p>Я плохая мать</p>

«Я плохая мать. Я все делаю не так».

Я толкаю коляску с трехмесячным сыном и одновременно сражаюсь с навязчивыми мыслями о том, как сильно я виновата перед ним.

Сражение проигрываю. Да и аргументов в свою защиту у меня нет. Мой вердикт – «полностью виновна».

Ком подкатывает к горлу, слезы наворачиваются на глаза. Я снова и снова прокручиваю в голове день родов: вот сын, вот натянутая пуповина. Его кладут на мой живот, а я вдруг вздрагиваю всем телом. Испугалась, не ожидала. Про грудь даже не вспомнила.

Малыша унесли взвешивать и пеленать. Вернули мне в послеродовой палате. Там и приложили к груди.

– Как я могла не быть с ним все это время?! Забыть про грудь?!

Мы уже дома. Сын проснулся и смотрит на меня своими огромными глубоко-синими глазами. В одно мгновение я оказываюсь в плену этих фантастических глаз. Чувство вины в плен не берут. Но оно ждет меня на берегу волшебного омута. Мы с ним встретимся, как только хозяин сказочных глаз уснет.

Так мы и жили втроем: сын, чувство вины и я, плохая мать. Целых тринадцать лет я не подозревала, что это перенос. И даже не считала нужным обсуждать свою «плохость» с психотерапевтом. Ведь какой смысл обсуждать то, что невозможно изменить?

За неделю до родов мама закатила истерику. Она же «удочерилась» ко мне давным-давно. Заняла место ребенка. Какие тут еще собственные дети?!

Я в очередной раз не оправдала ее ожиданий. Еще раз подтвердила репутацию плохой дочери. Еще раз почувствовала себя хоть чуть-чуть, но виноватой за все ее несбывшиеся надежды, разбитые мечты, сломанную жизнь, за то, что не смогла стать для нее той «матерью», о которой она мечтала.

А после родов чувство вины перед ней пролезло в мое сознание оборотнем – чувством вины перед сыном. И отравляло мою жизнь и мое материнство до тех пор, пока я не распознала его и не прогнала.

<p>Глава 24</p><p>Уход отца</p>

Четверг, день. Я не верила до последнего. Он всегда так поступал – обещал, но никогда не выполнял.

Вот сейчас мы поедем, а он возьмет и придет в себя. И все удивятся: и врачи, и мы.

Мама здесь, в Москве, в больнице, и сегодня едет домой. Я дождусь вестей от нее. И тогда решу, ехать или нет. Разве может так быть, чтобы вчера человек еще разговаривал со мной по телефону, а сегодня оказался в реанимации?

Говорю с врачом, но не верю ей:

– Ему осталось 2–3 дня. Печени больше нет. Вместо нее соединительная ткань. Его спасет только пересадка.

Мне 30 лет. Все, что у меня получается, – это метаться по квартире и отрицать происходящее.

Пятница, утро. Муж предлагает выезжать. Я отказываюсь. Ведь сегодня ему придется отпрашиваться с работы. Поедем завтра, в субботу. Мама с поезда сразу в больницу. Навещает отца в реанимации. Он дернулся в ответ на свое имя. Узнал ее.

Мама звонит мне. Я понимаю, что надо ехать. Муж только приехал на работу и уже едет обратно. Я пытаюсь собрать вещи, но все валится из рук. Разговариваю с сыном, а в голове у меня ад. Мысли прыгают. Я не могу понять, о чем я думаю.

Муж уже дома. Снова звонит мама и произносит странную фразу: «Папа умер». Я слышу словно со стороны, как громко кричу в трубку:

– Нет, я не верю, не верю! Этого не может быть!

А мама в замешательстве:

– Дочь, ты же такая сильная…

Пол на кухне словно уходит у меня из-под ног. Я катаюсь по нему и вою.