Холодный дом (Bleak House)

I have the most confused impressions of that walk.	У меня осталось лишь самое смутное воспоминание о том, как мы тогда шли.
I recollect that it was neither night nor day, that morning was dawning but the street-lamps were not yet put out, that the sleet was still falling and that all the ways were deep with it.	Помню, что это было не ночью и не днем -брезжил рассвет, но фонари еще горбли, - а мокрый снег по-прежнему шел не переставая и все вокруг было им занесено.
I recollect a few chilled people passing in the streets.	Помню редких закоченелых прохожих на улицах.
I recollect the wet house-tops, the clogged and bursting gutters and water-spouts, the mounds of blackened ice and snow over which we passed, the narrowness of the courts by which we went.	Помню мокрые крыши домов, канавы, забитые грязью, переполненные водосточные трубы, сугробы почерневшего снега и льда, по которым мы пробирались, узкие переулки, по которым мы шли.
At the same time I remember that the poor girl seemed to be yet telling her story audibly and plainly in my hearing, that I could feel her resting on my arm, that the stained house-fronts put on human shapes and looked at me, that great water-gates seemed to be opening and closing in my head or in the air, and that the unreal things were more substantial than the real.	Но, помнится, все это время мне чудилось, будто я отчетливо, совсем ясно слышу, как несчастная девушка рассказывает мне все, что знает; чудилось, будто голова ее лежит у меня на руке; будто покрытые пятнами стены домов приняли человеческий облик и уставились на меня; будто какие-то огромные шлюзы открываются и закрываются не то у меня в голове, не то где-то в пространстве, и все призрачное сделалось более ощутимым, чем вещественное.
At last we stood under a dark and miserable covered way, where one lamp was burning over an iron gate and where the morning faintly struggled in.	Наконец мы остановились под сводом темного отвратительного прохода, в конце которого над железными решетчатыми воротами горел фонарь и куда едва проникал утренний свет.
The gate was closed.	Ворота были заперты.
Beyond it was a burial ground --a dreadful spot in which the night was very slowly stirring, but where I could dimly see heaps of dishonoured graves and stones, hemmed in by filthy houses with a few dull lights in their windows and on whose walls a thick humidity broke out like a disease.	За ними виднелось кладбище - страшное место, где лишь очень медленно начинала рассеиваться ночная тьма и где я смутно различила какое-то нагромождение поруганных могил и надгробных камней в колодце из ветхих запущенных домов с редкими тусклыми огоньками в окнах, со стенами, на которых густая плесень проступала как гной на язвах.
On the step at the gate, drenched in the fearful wet of such a place, which oozed and splashed down everywhere, I saw, with a cry of pity and horror, a woman lying--Jenny, the mother of the dead child.	На ступеньке перед железными воротами, в луже какой-то ужасающей жидкости, стекавшей со стен этой трущобы и капавшей отовсюду, была распростерта женщина, в которой я с криком жалости и ужаса узнала... Дженни, мать умершего ребенка.
I ran forward, but they stopped me, and Mr. Woodcourt entreated me with the greatest earnestness, even with tears, before I went up to the figure to listen for an instant to what Mr. Bucket said.	Я кинулась было к ней, но меня удержали, и мистер Вудкорт с величайшей горячностью и даже со слезами принялся умолять меня выслушать, что скажет мистер Баккет, и только тогда подойти к женщине.
I did so, as I thought. I did so, as I am sure.	Кажется, я послушалась его; наверное, послушалась.
"Miss Summerson, you'll understand me, if you think a moment.	- Мисс Саммерсон, подумайте минутку, и вы все поймете.