Хорошая мама vs Плохая мама. Я не злюсь

Газлайтинг может быть разных масштабов. Начиная от «зачем матери нужна поддержка или отдых, разве сидеть дома с ребенком так сложно», заканчивая пожилой дамой, которая говорит матери, покупающей крем для сосков и слабительное, что-то вроде: «Ох, быть мамой так прекрасно, не правда ли» Единственная социально приемлемая реакция – это полусерьезный выдох и утвердительный ответ: «Ха, ну да, так и есть». Хотя на самом деле вас ужасно раздражают подобные комментарии, сказанные незнакомцами невпопад и не к месту. Женщине тяжело признаться, что быть матерью – далеко не самая лучшая работа на свете, так как при малейшем шуме «из этого сектора» или нестандартном поведении на нее посмотрят с подозрением, а затем обеспокоенно взглянут на ребенка. Хотя в ситуации, когда в самолете мама отчаянно пытается укачать малыша, все будут с недовольством смотреть на плачущего ребенка и мать, не способную успокоить его. Воскликнут ли они в этот момент: «Разве материнство не лучшая работа на свете?!» Вопрос.

Мама имеет право поделиться своими эмоциональными проблемами, вместо того чтобы восхищаться своим малышом, не рискуя прослыть ненормальной. Давление, заставляющее притворяться как на людях, так и перед собой, вместо того чтобы говорить правду, создает диссонанс, который может посеять в сознании матери сомнения в собственной важности.

Мне довелось испытать нечто подобное на себе, когда Олли было пять месяцев. Я выступала с монологом, который написала для аудитории в сто человек, включая моих родственников. Там говорилось о четырех месяцах плохого сна, о том, что с каждым днем младенец спит все меньше. Также я поделилась историей о своей первой вспышке гнева. Хотя на тот момент мне еще было трудно называть вещи своими именами.

Со сцены я рассказывала, что раньше Олли мог спокойно проспать пару часов, но теперь он едва ли спит хотя бы час. Затем поделилась историей о том, как после сотни попыток уложить Олли вновь услышала его плач и изо всех сил ударила кулаком по матрасу. Пол повернулся ко мне и мягко спросил: «Ты что-то хотела?» Я быстро и порывисто ответила: «Я хотела бы не быть матерью!» После этих слов вся аудитория возмущенно выдохнула. Последовала гнетущая тишина, и в эти несколько секунд я поняла, что открыла ящик Пандоры. Я публично отказалась быть матерью, а ведь другие считают меня правильной и хорошей.

Семь лет спустя, вспоминая это пятнадцатиминутное выступление, заставившее зрителей смеяться и плакать, мой свекор сказал, что хоть выступление и было очень сильным, он запомнил только один момент – мою брошенную в гневе фразу «Я хотела бы не быть матерью!»

– Почему эта фраза так зацепила? – спрашиваю я, делая вид, что не понимаю.

Мой свекор смотрит в потолок, тихо усмехаясь.

– Никогда не слышал, чтобы матери так говорили.

Как всегда, верный себе, Пол громко крикнул из соседней комнаты:

– Подобное случается чаще, чем ты думаешь.

«Я хотела бы не быть матерью». Большинство воспринимает эти слова буквально. Но зачастую они бывают сказаны в минуту жгучего гнева и отчаяния. Чаша переполнена. Многие потом сожалеют о сказанном.

Мой свекор не слышал ничего подобного от других матерей, потому что им не разрешается высказывать свои истинные чувства вслух. После всех достижений феминистского движения для матерей ничего не изменилось. Даже после того, как в период пандемии материнский гнев стал предметом активных обсуждений и о нем писали в статьях, начиная от Израиля, заканчивая Индией, матери все еще рискуют показаться в глазах людей непригодными, нерадивыми, нездоровыми или, проще говоря, «плохими мамами». Если мать осмеливается высказаться, она должна понимать, что «наказание» за ее честное признание может варьироваться от осуждения или порицания до лишения родительских прав. Мамы из бедных семей или иммигрантки, мамы-инвалиды подвергаются повышенному риску и социальному давлению. Они вынуждены продолжать играть роль «идеальной мамы».

Каждый раз, когда я брала интервью и просила матерей рассказать, как выглядит их гнев, они колебались. После тридцатиминутной беседы по видеосвязи с Джоэль, мамой, родившей в 51 год благодаря ЭКО, я наконец-то задала ей самый сложный вопрос.

– Помнишь ли ты, в какой именно момент появились «первые звоночки» и что послужило причиной гнева?

Болтливая и открытая на протяжение всего интервью Джоэль вдруг затихла, а затем задала вопрос. Или, может быть, это был и не вопрос вовсе, а попытка убедить саму себя. Не могу сказать точно.

– У меня же ее не отнимут? – спрашивает Джоэль.

У меня по коже бегут мурашки. Мне знаком ее страх.

– Нет, – обещаю я. – Ее никто у тебя не отнимет.

Затем я сижу и слушаю, как Джоэль описывает приступы гнева. Кажется, она говорит об этом впервые.

– Не думала, что однажды поведу себя так. Когда моя дочь была маленькой, на четвертое или пятое пробуждение я не выдержала и прикрикнула на нее: «ТЫ ВООБЩЕ СОБИРАЕШЬСЯ СПАТЬ?» Я ужасная мама, да?

Джоэль признается, что большая часть родительских обязанностей ложится на нее, но затем добавляет:

– Я не такая терпеливая, как мой муж.