Христианство. Три тысячи лет

На всем своем протяжении борьба за отмену рабства оставалась делом неожиданного объединения рьяных сторонников Евангелической церкви, в остальном придерживавшихся преимущественно крайне консервативных политических позиций, и радикально настроенных детей Просвещения, многие из которых не питали особой приверженности к христианству, хотя некоторые были активными сторонниками Унитарианской церкви (как стали более вежливо именовать социниан).[1657] Эти радикалы считали отмену рабства частью войны против угнетения, к которой причисляли и Французскую революцию. Поэтому в 1791 году, до того как революция для английских радикалов превратилась из потенциального союзника в бремя, предприимчивый член парламента от партии вигов Чарльз Джеймс Фокс – ввиду бурной личной жизни вряд ли способный стать естественным союзником строгих в нравственном отношении приверженцев Евангелической церкви, – выступил в парламенте с пламенной речью в поддержку одного из ранее закончившихся неудачей шагов, предпринятых Уилберфорсом против «постыдной торговли живым товаром». «Свобода личности, – утверждал он, – должна быть первоочередной целью каждого человека… правом, отнимать которое у собрата абсолютно преступно».[1658]

Почти столетие продолжались споры о том, являлась ли отмена рабства макиавеллиевским решением Запада, сообразившего, что рабовладение превращается в экономическое бремя. Понятно, что потомкам африканских рабов надоело слушать, как самодовольно британцы повторяют известный вывод викторианского историка, специалиста по истории европейской этики У. Э. Х. Лекки, что «неутомимый, скромный и бесславный крестовый поход Англии против рабства можно, вероятно, считать одним из трех или четырех сугубо добродетельных деяний, вписанных в историю стран мира». Однако после всех споров и порожденных ими исследований Лекки, по-видимому, передумал: отмена рабства была актом нравственного отвращения, противоречащим строго коммерческим интересам европейских и англоязычных народов.[1659] Сравнительно реже отмену рабства признают одной из примечательных смен курса на прямо противоположный за всю христианскую историю, вызывающим пренебрежением библейскими определениями, инициированным британскими сторонниками Евангелической церкви, которые возвели во главу угла поддержку библейских определений. Многие братья по Евангелической церкви порицали их за эту непоследовательность, лишь немногие из союзников-протестантов из стран материковой Европы сочувственно отнеслись к их делу.

Жизнь в колониях

Действительно, в заключении Лекки прослеживались и другие нравственные аспекты. Этический императив в кругу Шарпа и Уилберфорса был частью новой самонадеянности, а также имперского напора со стороны Великобритании, формированию которого не помешал даже раскол североамериканских владений. Прямым следствием аболиционистского движения стало стремление одной из первых британских колоний не ограничивать территориальные притязания короны за пределами Индии и Америки только береговыми торговыми фортами – речь идет о Сьерра-Леоне в Западной Африке. Начавшееся в 1782 году после непродуманного фальстарта в том же районе пятью годами ранее, это сотрудничество объединило неутомимого евангелического аболициониста Томаса Кларксона, его брата Джона, бывшего морского офицера, и одного жителя Западной Африки, принца из народа эгба, который в рабстве получил имя Томас Питерс, а затем вернул себе свободу, сражаясь на стороне британцев в войне за независимость США. В этом предприятии была предпринята попытка учесть уроки второй колонии, потерпевшей крах в 1775 году в месте со зловещим, хотя и случайным, названием Москито-Кост («Берег москитов»), Центральная Америка. Там сложились партнерские отношения между английским дельцом и бывшим афроамериканским рабом Олаудахом Экиано (Олауда Эквиано), автобиография которого стала бестселлером по обе стороны Атлантики, особенно среди сторонников Евангелической церкви. Экиано выступил в роли советника по новому плану действий в Сьерра-Леоне. Предприятие в Москито-Кост предполагало порабощение африканцев, чтобы сделать его коммерчески оправданным, а перспектива освобождения их в случае финансового успеха оставалась смутной. Эта стратегия была бесконечно далека от аболиционизма, рабы пытались бежать и все до единого утонули при этой попытке.[1660]