Кинжальщики. Орден низаритов без легенд и мифов

Иранский хронист Джувейни, как то и надлежало правоверному сунниту, не скрывал своего резко отрицательного отношения к подобной новой «смене вех» – повторному отступничеству от исламского правоверия, «сугубому впадению в ересь». С его точки зрения, «рыба начала гнить с головы», а именно – с юного имама Мухаммеда III. По мере вхождения в возраст, юнец все больше стремился обрести самостоятельность. Джувейни буквально удержу не знал в своей крайне резкой критике, как самого имама, так и возглавляемой им «секты». Хронист безапелляционно утверждал, что отрок не получил никакого образования и потому не был способен отличить тьму лжи от света истины, но что причиной и виной всему был не столько он сам, сколько сама порочная низаритская система: «<…> ибо, согласно их ложной вере и фальшивому учению, их имам всегда одинаков, будь он ребенок, юноша или старик, и все, что он говорит или делает, в каком бы состоянии он ни находился, не должно подвергаться сомнению, и в повиновении его приказаниям и состоит вера этих людей, не имеющих веры. Поэтому, что бы ни задумал Ала ад-Дин, ни один смертный не мог выразить ему неодобрения, и их нечистая вера не позволяла наказывать его, давать ему советы и наставлять на истинный путь. И вследствие этого они пренебрегали своими духовными и мирскими обязанностями, соблюдением законов, которые они обязались исполнять, приняв ислам, и государственными обязанностями». Впрочем, наряду с этим утверждением, Джувейни давал и иное, довольно необычное, объяснение поведению имама Мухаммеда III: «Когда прошло пять или шесть лет с того времени, как это дитя стало править государством, пользующий его лекарь, действуя вопреки данным ему указаниям и без какой-либо причины, ибо ребенок этот не был болен, вскрыл ему вену и выпустил большое количество крови. Это повлияло на его мозг, его стали посещать видения, и в короткое время им овладела меланхолия». Если верить Джувейни, никто из приближенных малолетнего имама низаритов не отважился посоветовать ему следовать строгому распорядку или подвергнуться лечению, да и пользовавшие его лекари, «те, кто имел разум и понимание», не осмеливались сказать, что имам был болен меланхолией или другой подобной болезнью. «Иначе чернь возжаждала бы их крови, ибо этот недуг, проявлением которого является помрачение рассудка и слабоумие, не может быть приписан имаму, в противном случае окажется, что некоторые его приказы и поступки объяснялись расстройством ума и упадком его телесных и душевных сил (что было бы несовместимо с имамским статусом, ибо имам во всем безупречен «по определению», иначе он – не имам, а утверждать подобную «ересь» было бы смертельно опасно для утверждающего ее – В. А.). Поэтому болезнь его день ото дня все усиливалась и вскоре полностью овладела им» (Джувейни). По мнению иранского хрониста, в последние годы правления непутевого сына «имама-реинтегратора» Хасана III этот благоприобретенный им недуг, прибавившийся к природной нехватке ума и недостатку образования, которого самовластный и не подлежащий ни малейшей критике в силу своего статуса отпрыск Джелал ад-Дина Новообращенного не получил в детстве, отрочестве и юности, превратил и без того глупого Алла ад-Дина в законченного безумца. Прямо какой-то второй аль-Хаким, только не египетский, а иранский!

Кроме того, Джувейни подчеркивал наличие в низаритской среде великого множества «закоренелых нечестивцев», «неисправимых еретиков», никогда в действительности не покаявшихся в своей «отвратительной ереси» и не отказавшихся всерьез, не на словах, а на деле, от своих ложных верований после резкой «смены курса» имамом-«ревизионистом» Хасаном III. По мнению иранского хрониста, эти нечестивые лицемеры лишь на словах признали навязанную низаритам их имамом-«реинтегратором» доктрину воссоединения с исламской «уммой», и как только перестали чувствовать на себе твердую руку Джалал ад-Дина Новообращенного, очень быстро пошли прежним религиозно-сепаратистским низаритским курсом, которым шли до прихода к власти Хасана III.