Князь и митрополит. Первый кризис Русской церкви (1049-1058)

Противоположная точка зрения, настаивающая на реальности крещения Владимира в Корсуни, в последний раз была обоснована А. А. Сазановым[189] и А. А. Роменским[190]. Соглашаясь со страфикацией летописного текста Гиппиуса и не углубляясь в соотношение древнерусских источников, они оба основывают свою позицию, прежде всего, на сравнении данных летописи с указаниями иноязычных источников, концентрируясь в первую очередь на установлении точных дат крещения и похода Владимира. К сожалению, эти работы византинистов не нашли отклика у специалистов по Древней Руси и не подверглись критике. С другой стороны, очевидно, что источниковая база вопроса уже давно исчерпана, и его изучение превращается в circulus vitiosus.

Примечательно, однако, что и приверженцы «Корсунской легенды», и сторонники эволюции рассказа о крещении Владимира внутри одного летописного текста, рассматривают заведомо «чудесную» историю слепоты князя, увещания Анны и исцеления в купели как более позднюю вставку в первоначальный нарратив. Из «легендарных» мотивов Милютенко отметила также троекратное откладывание Владимиром крещения на протяжении всего рассказа о его обращении[191], хотя не уточнила, о каких именно моментах идет речь: судя по всему, в конце беседы с Философом, после совещания с боярами и после письма Анастаса. Однако, кроме первого случая[192], Владимир прямо не откладывает крещения, а после совета с боярами в ответ на их вопрос, где креститься, князь, наоборот, едет для этого в Херсон; да и оформлены все эти эпизоды совершенно по-разному.

Зато в корсунском рассказе четко прослеживается другой мотив – троекратного обета Владимира креститься, оформленного по одной и той же уникальной модели («се слышавъ Володимир рече»)[193] и даваемого в одинаковых условиях – после обращения византийца: после письма Анастаса («Володимеръ же, се слыша, възрѣвъ на небо, и рече: „Аще ся сбудеть, се имамъ креститися“»), после письма императоров («сѣ слышавъ Володимѣръ и рече посланымъ от цесарю: „Глаголите цесарема тако, яко азъ кресщюся“») и после совета Анны («И си слышавъ, Володимеръ рече: „Аще се истина будет, поистѣнѣ великъ Богъ крестьянескь“. И повелѣ крестити ся»). Логично предположить, что этот сквозной мотив должен принадлежать одному слою повествования, а такое возможно только в том случае, если история болезни Владимира не была вставкой НС. Действительно, ее стиль мало похож на риторические вставки в историю крещения киевлян. Кроме того, сюжет с советом Анны и исцелением Владимира в купели находит подтверждения в ранних источниках (см. ниже). В таком случае вся основа рассказа о крещении Владимира и киевлян восходит к «Своду 1060-х годов/1072 года».

Такой тезис подтверждает и анализ предшествующего крещению летописного рассказа об обращении Владимира. Согласно Гиппиусу[194], посольство представителей разных религий (кроме иудейской) и испытание вер восходит еще к «Ядру» («Древнему сказанию»), тогда как к добавлениям «Свода 1060-х годов/1072 года» относится посольство иудеев, ответы Владимира послам и добавлен диалог с Философом, который затем дополнен подборкой цитат из пророков и богословской интерполяцией в НС 1090-х годов. Кроме того, выше мы уже отмечали: та же формула «се слышавъ рече», что и в корсунском рассказе, встречается именно в беседе с Философом, причем в ее первоначальном слое «Свода 1060-х годов/1072 года».