Князь и митрополит. Первый кризис Русской церкви (1049-1058)

В связи с этим можно предложить иную реконструкцию этапов формирования нарративов о крещении Владимира Святославича. На самой ранней стадии крещение киевского князя представлялось условием для заключения его брака с Анной Багрянородной (и даже требованием со стороны императоров Василия II и Константина VIII) в связи с договором о помощи русского войска императорам против Варды Фоки – эту традицию отражают независимые друг от друга Асохик и Яхъя Антиохийский, а также отчасти Титмар Мерзебургский и русская летопись. На следующей стадии в русской традиции, вероятно, под влиянием корсунского клира, игравшего важную роль на ранней стадии существования Русской церкви, место похода в Малую Азию в нарративе о браке (и отчасти крещении) Владимира занял поход на Корсунь-Херсон – эта связка событий отразилась в «Своде 1060-х годов/1072 года» и (без крещения князя) у Иакова Мниха[200], однако древняя связь крещения Владимира с его браком в летописи показывает, что традиция эта старше середины XI века. Параллельно этому не позднее середины XI века, то есть в эпоху формирования новой христианской идентичности Руси при Ярославе, развилась другая традиция, где крещение Владимира «патриотически» отрывалось от брака с византийской принцессой и похода на Корсунь. В этой традиции также появился нарратив о поисках Владимиром истинной веры еще до своего крещения и даже о божественном его обращении (у Иакова Мниха и в «Чтении о Борисе и Глебе» Нестора), который нашел отражение как у Иакова Мниха и в «Слове о законе и благодати», так и – в развернутом виде – в древнейшем ядре русской летописи первой половины – середины XI века, причем, судя по Иакову и Илариону, место крещения князя в этой традиции было прямо не указано. Составитель «Свода 1060-х годов/1072 года», дополнив эту историю «испытания вер» новыми «христианскими» сюжетами (вставками в рассказ о посольствах и беседой с Философом), соединил ее со старой корсунской версией крещения Владимира, дополнив повествованием о крещении киевлян (возможно, имевшим также более раннее происхождение). НС 1090-х годов еще сильнее «христианизировал» этот нарратив 1060-х – начала 1070-х годов, обогатив «церковными» вставками. Судя по ПВЛ, в начале XII века бытовали альтернативные предания о крещении Владимира: в Киеве и Василеве, однако редактор ПВЛ, слегка дополнив текст 1090-х годов, в рамках своей «историзирующей» тенденции полностью маргинализировал эти версии.

Таким образом, получается, что из первоначального нарратива о крещении Владимира два его ключевых элемента: отправление русского войска в Византию (вначале в виде малоазийского похода, а затем в виде похода на Корсунь) и женитьба князя на византийской принцессе – были элиминированы между 1018 годом и 1060‑ми годами, то есть именно при Ярославе. Вместо них были введены мотивы самостоятельного обращения Владимира и собственного поиска им истинной веры. Впервые они фиксируются именно в «Слове о законе и благодати» Илариона, который, очевидно, и сформировал эту концепцию:

Въсиа разумъ въ сердци его, яко разумѣти суету идольскыи льсти и възыскати единого Бога… Паче же слышано ему бѣ всегда о благовѣрьнии земли Гречьскѣ, христолюбиви же и сильнѣ вѣрою, како единого Бога въ Троици чтуть и кланяются, како въ них дѣются силы и чюдеса и знамениа, како церкви людии исполнены, како веси и гради благовѣрьни вси въ молитвах предстоять, вси Богови прѣстоять. И си слышавъ, въждела сердцемь, възгорѣ духомъ, яко быти ему христиану и земли его. Еже и бысть.

Уже оттуда (ср. сопоставление Владимира и Ольги со свв. Константином и Еленой), по всей видимости, эти идеи попали к Иакову Мниху, который писал после 1051 года (он упоминает свое произведение о свв. Борисе и Глебе), возможно, в рамках той же церковной программы Ярослава и у которого образцом для князя становится не столько Византия, сколько его бабка Ольга, а также усилен момент чудесного: