Князь и митрополит. Первый кризис Русской церкви (1049-1058)

Здесь не только древность местной церкви, но и, как у Илариона, вся христианская история страны, включая ее свободу от ересей, становится аргументом в пользу ее церковной самостоятельности – показательно, что в начале XII века составитель ПВЛ также введет в текст летописи легенду о посещении апостолом Андреем Руси и благословении места будущего Киева[204].

Итак, «Слово о законе и благодати», как мы постарались показать, содержит в себе программу Ярослава по усилению престижа и самостоятельности Русской церкви. Судя по сумме данных, оно было произнесено в Десятинной церкви между 1046 и 1051 годами, вероятнее всего, 26 марта 1049 года. Составление «Слова» было поручено одному из самых образованных восточных славян своего времени – княжескому пресвитеру Илариону: с одной стороны, он не подчинялся напрямую митрополиту и потому, видимо, не мог быть им наказан, а с другой, князь прямо не открывал происхождение своей инициативы. Показав, что эпоху иудейского закона сменила эра христианской благодати, Иларион демонстрирует, что Русь заняла равное место среди христианских народов благодаря своему крещению князем Владимиром, который сам получил крещение чудесным образом и сам христианизировал свою державу (как и у Иакова Мниха[205]). Не называя Владимира напрямую святым, автор повышает его статус через уподобление его апостолам и св. Константину Великому, что освящает также его потомков и в первую очередь Ярослава, представленного продолжателем дела отца. Вдобавок к этому, Иларион впервые в русской литературе вводит идею богоустановленности власти князя, уподобляя его подспудно византийскому императору, на которого Ярослав ориентировался и в своем строительстве храмов (см. раздел I, гл. 1) и в их украшении (ср. фрески со сценами константинопольских праздников в Св. Софии Киевской – см. раздел I, гл. 2). В результате, Ярослав, подобно византийскому василевсу, получает также право вмешиваться в дела Церкви, что и произошло весьма вскоре, в 1051 году.

2. Избрание и поставление Илариона в контексте Византийской церкви XI века

Теперь, после разбора ситуации в Русской церкви и церковной политики Ярослава Владимировича к лету 1051 года, мы можем обратиться к самим драматическим событиям этого года. Впрочем, и здесь сперва следует рассмотреть, что нам известно о личности поставленного в 1051 году Киевским митрополитом Илариона Русина.

Увы, мы знаем о нем до этого момента очень немного. Главный наш источник – статья ПВЛ 6558 (1051/52) года, содержащая так называемое «Сказание о начале Печерского монастыря»:

Боголюбивому князю Ярославу любяще Берестовое и церковь ту сущую Святыхъ апостолъ и попы многы набдящю, и в них же бѣ прозвутерь, именемь Ларионъ, мужь благъ, и книженъ и постникъ, и хожаше с Берестового на Дьнѣпръ, на холмъ, кде нынѣ ветхый манастырь Печерьскый, и ту молитвы творяше, бѣ бо лѣсъ ту великъ. Иськопа ту печеръку малу, двусаженю, и приходя с Берестового, отпеваше часы и моляшеся ту Богу втайнѣ. Посем же возложи Богъ князю въ сердце, и постави его митрополитомъ святѣй Софьи, а си печерка тако ста[206].

Отсюда мы узнаем, что до поставления в митрополиты Иларион был, во-первых, пресвитером храма Свв. Апостолов на Берестове, любимой резиденции Ярослава (и Владимира, умершего там), которая имела экстраординарный статус: в 1073 году после ухода Изяслава Ярославича из Киева его братья Святослав и Всеволод «внидоста в Кыевъ… и сѣдоста на столѣ на

Берестовомъ»[207]. Во-вторых, в пещере на месте будущего старого Печерского монастыря Иларион вел монашескую жизнь, что подтверждается его ставленнической записью: «Азъ милостию человѣколюбивааго Бога мнихъ и прозвитеръ Иларионъ…» (см. ниже). По мнению Л. Мюллера[208] (построенному на аналогии с Антонием Печерским), Иларион принес практику пещерножительства с Афона, однако с таким же успехом он мог позаимствовать ее и из соседней византийской Таврики[209]. Иларион мог быть пострижен в одном из киевских монастырей, которые сам упоминает в «Слове о законе и благодати» («Манастыреве на горах сташа, черноризьци явишася»), или рукою греческого митрополита-монаха (которым был и рукоположен в пресвитеры), как он сам постриг позднее Антония Печерского (см. раздел III, гл. 3).