Князь и митрополит. Первый кризис Русской церкви (1049-1058)

Вообще, лучше понять специфику назначения митрополита Росии, главы крупнейшей митрополии за пределами империи, позволяет разделение самого понятия «выбор». Церемония избрания, описанная у Аристина, Зонары и Вальсамона, была, несомненно, прерогативой митрополитов Константинопольской церкви (так же как и его рукоположение – прерогативой патриарха). Однако предварительный выбор конкретной кандидатуры, по крайней мере в 1052–1163 годах, происходил по согласованию с посольством киевского князя (так же как в 1170-х годах – по указанию императора). Такое посольство прибывало в связи со смертью предыдущего митрополита, через некоторое время (как в 1163 году) или одновременно по другим поводам (как в 1122 году), – точно так же как выбор кандидатуры самого патриарха принадлежал императору. В частности, задачей этого посольства было, по всей вероятности, изложение политических и финансовых условий существования митрополита в Киеве. Таким образом, выбор кандидатуры митрополита Киевского зависел не только от Константинопольской церкви, но и от киевского князя.

Итак, для периода до 1051 года у нас нет прямых данных для того, чтобы реконструировать практику выбора и поставления митрополита Киевского. Впрочем, указание на то, что митрополит Феофилакт был до 1025 года переведен в Росию из Севастии (см. экскурс 1), свидетельствует скорее о назначении его из Константинополя. Действительно, при Владимире и раннем Ярославе вопрос о происхождении митрополита Киевского вряд ли мог быть столь актуален в силу отсутствия местных кадров. Возможно, что греками были Феопемпт (до 1039–1044/1045?) и Иоанн I (1044/1045?–1051). Наконец, поставление Илариона без согласования с Константинополем (см. ниже) может указывать на то, что Ярослав боялся, что в Киев автоматически будет прислан новый митрополит-грек, то есть практика согласования кандидатуры русского первоиерарха с киевским князем складывается, возможно, только после 1051 года, а впервые точно фиксируется в 1090 году (см. также раздел IV, гл. 3). Однако с ростом церковной активности Ярослава (храмовое строительство 1030–1040-х годов, попытка «канонизации» Владимира Святославича и установление культа свв. Бориса и Глеба в конце 1040-х – 1051 году) актуальнее стали звучать и вопросы как о большей самостоятельности Русской церкви (а также князя – в церковных делах), так и о ее праве иметь предстоятеля из местных. Не случайно Иларион в «Слове» сравнивает русских епископов эпохи Владимира Святославича с отцами I Вселенского собора[278].

Единоличное избрание кандидатуры митрополита Киевского князем и его поставление собором русских епископов, отмеченное и летописями, и самим Иларионом в ставленнической записи, в любом случае противоречит той практике, которая воспринимается как нормативная до последней трети XII века, – согласованию кандидатуры представителями Киева и Константинополя и поставлению митрополита патриархом. И это говорит в пользу трактовки ее как «антивизантийского» шага. О том же свидетельствуют еще два важных обстоятельства, ставших известными недавно. Во-первых, очень короткий срок митрополичества Илариона – год или даже меньше (см. раздел IV), вкупе с отсутствием указаний на его смерть, заставляет предполагать его смещение с кафедры. Для поставленного же Ярославом и собором русских епископов Илариона этого могла требовать только одна сила – Константинополь, который считал такой акт незаконным. Второй аргумент – это переосвящение Св. Софии митрополитом Ефремом почти сразу после смены Илариона (см. раздел IV, гл. 2).

С другой стороны, выше (см. экскурс 3) мы увидели, что правовая кодификация практики избрания и поставления митрополита Росии относится только к 1160–1170‑м годам (толкования Иоанна Зонары и Феодора Вальсамона на 28-е правило IV Вселенского собора). В связи с этим следует рассмотреть, на какие нормы мог опираться Ярослав, идя на столь рискованный шаг, как поставление русина Илариона митрополитом без согласия патриарха.