Князь и митрополит. Первый кризис Русской церкви (1049-1058)

Следовательно, о чине интронизации говорит и проложная статья под 26 ноября, которая приписывает князю Ярославу установление практики интронизации новорукоположенных архиереев – то есть, вероятно, также в один день с чином хиротонии – в киевской церкви Св. Георгия: «створи въ неи настолованиє новоставимымъ епископомъ» (подр. см. раздел III, гл. 3). Вполне соответствует византийской традиции такая практика интронизации в один день с хиротонией и не в своем епархиальном городе, но в самой столице, однако не непосредственно на троне столичного епископа (каковым для Константинополя являлся патриарх, а для Киева – митрополит), а на специально устроенном отдельном седалище[315]. Разница была лишь в том, что в Константинополе такое седалище представляло собой патриарший трон, который переносили с его обычного места в храме Св. Софии в иную часть того же храма[316], а князь Ярослав – несомненно, при участии Илариона – устроил его не в Софии Киевской, но в отдельном храме Св. Георгия, своего небесного покровителя. Таким образом, как доказал еще митрополит Макарий (Булгаков), тексты митрополита Илариона и проложной статьи под 26 ноября действительно говорят о церковном чине интронизации[317].

Впрочем, недавно Е. П. Кабанец предположил, что «настолование» рядовых епископов в церкви Св. Георгия вовсе не было интронизацией, поскольку, по мнению исследователя, она должна была бы совершаться в собственных соборах интронизуемых епископов. В этом Кабанец увидел признак всего лишь «наместнического» статуса Илариона, якобы осознававшего неполноту своего поставления и поэтому совершавшего над кандидатами в епископы лишь некое ущербное «настолование» вместо необходимых литургических процедур, причем даже не в Св. Софии – якобы по причине все той же неполноценности[318]. Очевидно, что это предположение проистекает из незнакомства ученого с описанной выше обычной византийской практикой интронизации епископов в месте рукоположения и потому должно быть отвергнуто.

Итак, с большой долей уверенности можно констатировать, что иерархи домонгольской Руси проходили интронизацию согласно средневизантийской практике – не в своем кафедральном городе, а в том же городе, где состоялось их рукоположение: митрополиты Киевские – в Константинополе, а рядовые епископы – в Киеве (если только их рукополагали не в другом городе). Из-за интеграции обряда интронизации в чин поставления архиерея русские митрополиты прибывали в Киев уже давно «усаженными на трон» в далеком Константинополе, что позволяет понять, почему их интронизации никогда (!) не отмечаются в летописях («посажение на стол» митрополита Никифора в 1103 году, как мы показали, не было интронизацией). Более того, отсутствие у термина «настолование» церковно-политической актуальности привело к его переносу на княжескую и царскую власть (см. выше). Отчасти это можно связать и со сменой значения у греческого термина ἐνθρονιασμός, который в поздне- и поствизантийскую эпоху начинает применяться только к освящению храма, в том числе и на славянской почве[319].

В монгольский период акт интронизации митрополита на Руси актуализовался лишь однажды: Константинопольский патриарх поручил своему экзарху Георгию Пердике «согласно церковным правилам совершить ἐγκαθίδρυσιν освященного архиерея Киева и всея Руси, кир Алексия»[320]. Использованный здесь термин ἐγκαθίδρυσις (буквально «посажение»)[321] широко употребляется в документах Константинопольской патриархии XIV–XV веков касательно решений о назначениях архиереев в новые епархии; в случае ἐπίδοσις – передачи архиерею в управление нового диоцеза с сохранением его прежней епархии в качестве основной – ἐγκαθίδρυσις не совершали, но при полном перемещении в новую епархию устраивалась церемония ἐγκαθίδρυσις[322], что и объясняет ситуацию с митрополитом Алексием, который до поставления на кафедру Киева уже имел сан епископа Владимирского. При этом, когда свт. Алексию вслед за Киевом была заново передана его старая Владимирская кафедра, то он должен был занять ее без ἐγκαθίδρυσις[323], – каким бы парадоксальным нам ни казался такой акт, он хорошо вписывается в бюрократическую логику поздневизантийской Церкви. Впрочем, хотя ἐγκαθίδρυσις совершался на «священном синтроне», от древней интронизации его отличал выборочный характер (только при перемещении архиерея на новую кафедру), призванный, вероятно, придать бо́льшую легитимность канонически не безупречному акту перемещения.