Князь и митрополит. Первый кризис Русской церкви (1049-1058)

С другой стороны, Ярослав демонстрирует, что действует в согласии с церковной властью в лице митрополита Илариона (им же, впрочем, незадолго до этого и поставленного) – очевидно, как знатока канонического права. В ссылке на Владимира Щапов видел намек Ярослава как на церковные и правовые реформы своего отца (включая легализацию вир), так и на совещания Владимира с архиереями (см. раздел I, гл. 1, о епископах)[331]. Впрочем, здесь опять возможен намек на Устав Владимира, данный Десятинной церкви после ее освящения в 995 или 996 году и легший в XII веке в основу «Устава князя Владимира о десятинах, судах и людях церковных»[332]. Однако заметна и разница: если Владимир в своем уставе «сгладал» с Анной и детьми, то Ярослав – уже с митрополитом (если только более поздний редактор нынешнего облика Устава Владимира не брал за образец Устав Ярослава).

В связи с этим следует обратить внимание на продолжение фразы в Уставе Ярослава: «сложил есмь[333] гречьскыи номоканун». А ведь в статье 4 Устава Владимира также есть отсылка к «греческому номоканону»[334], согласно которому церковные тяжбы не подобает судить ни князю, ни боярам, ни его судьям. Таким образом, Ярослав продолжает практику своего отца, адаптируя нормы греческого номоканона к русским реалиям.

Однако само отношение к греческому номоканону в уставе Ярослава вызывает вопросы. Щапов доказывал, что слово «сложити» в преамбуле Устава Ярослава не может значить «составить», но только «отложить, отменить»[335]. Критикуя его, Л. В. Милов предложил здесь перевод «положился на»[336], со ссылкой на словарь И. И. Срезневского, однако, согласно последнему[337], такое значение возможно только с предлогом «на». Однако здесь по смыслу подходят значения «соединить» (то есть Ярослав и Иларион свели воедино нормы номоканона) и «сопоставить, сравнить»[338] (то есть они сравнили номоканоны или их нормы между собой). Для решения этой проблемы важно ответить на другой вопрос – какой «греческий номоканон» имеет в виду Устав Ярослава: наиболее распространенный в Византии «Номоканон XIV титулов» без толкований, известный и на Руси, или епитимийники (типа знаменитого «Номоканона Иоанна Постника»), называвшиеся на Руси «номоканунами»? Первый вариант практически исключается, так как «Номоканон XIV титулов» лишь частично совпадает по тематике с Уставом Ярослава[339] и не мог ни быть им отменен, ни стать его образцом. По содержанию своему Устав примыкает к «номокануну» как епитимийнику, то есть сборнику епитимий за конкретные грехи[340], однако, как мы увидим ниже, Ярослав не отменяет епитимьи, составляющие содержание номокануна-епитимийника, а скорее дополняет последний. Заметим также, что более понятное выражение «възрѣхъ въ греческыи номаканоунъ» в Уставе Владимира говорит скорее о его независимости от Устава Ярослава.

Впрочем, не так важно, заменял ли собой Устав Ярослава греческий «номоканон»-епитимийник, которым пользовалась Русская церковь до 1051 года (что вписывается в рамки «самочинного» поставления Илариона), или использовал его нормы – в любом случае он должен был создавать новую нормативную базу для Русской церкви. Устав не столько переводит многие проступки «из религиозно-моральной сферы в публично-правовую»[341], куда они уже попадали в «номоканонах»-епитимийниках, сколько дает единый свод таких норм, санкционированный светской и церковной властями и представленный на понятном всем языке.

Щапов[342] отмечает три основные новации Устава в сравнении с византийскими каноническими нормами: перевод из гражданской в церковную юрисдикцию ряда проступков, включая уголовные преступления, совершенные церковными людьми или на церковной земле (типа поджога или краж[343]); замена церковных епитимий за определенные грехи на виры; полный иммунитет связанных с церковью лиц от княжеского суда. Таким образом Русская церковь не только обрела новый «номоканон» на родном языке, но и значительно расширила свои права, а также получила новый источник финансирования – штрафы за определенные преступления. Подобный акт хорошо вписывается в политику Ярослава как по укреплению позиций Русской церкви, так и по ее «автономизации».